Педер Беццола побежал вниз, Соня за ним.

Мануэль лежал на дорожке и стонал. Из большой ссадины на правой половине лица шла кровь. Он лежал на спине, подложив неестественно вывернутую руку под голову и закинув ногу на ногу, словно отдыхая в шезлонге. Его ляжки были плотно прижаты друг к другу, а левая голень закинута на правую ногу под прямым углом. Под коленом, казалось, вырос новый сустав, который на глазах увеличивался в размерах и окрашивался в красно-синий цвет.

«РДКП», вспомнила Соня алгоритм действий в таких ситуациях, усвоенный еще на курсах: речь, дыхание, кровотечение, пульс.

— Мануэль!

— Shit! — простонал он.

— Ты можешь шевелить руками?

Она увидела, что он пытается обхватить пальцами какой-то воображаемый предмет.

— А пальцами ног?

— Кажется, могу… — шепотом произнес он.

— Никакого онемения? Все чувствуешь?

— Еще как чувствую!..

У нее за спиной Беццола звонил куда-то по мобильному телефону и говорил по-романшски.

— Что болит сильнее всего?

— Левое плечо.

— Ты хочешь попробовать изменить позу?

— Нет.

Она взяла его правую руку, чтобы проверить пульс, но под пальцами у нее что-то тихо хрустнуло. Мануэль вскрикнул. Соня осторожно положила руку на землю.

Беццола закончил разговор.

— Внизу, у опушки леса, есть место, где может сесть вертолет. Я пойду встречу его. У вас есть мобильник? На всякий случай.

Он продиктовал ей свой номер и ушел.

На скалистом откосе не было ни одного дерева, и дождь беспрепятственно лил на них.

— Во внешнем кармане моего рюкзака есть накидка от дождя. Ты можешь достать ее так, чтобы не шевелить меня?

Соне потребовалось несколько минут, чтобы вытащить из-под Мануэля оранжевую накидку. Сев на корточки, она накрыла его и себя. Некоторое время они молча слушали, как дождь барабанит по крыше их палатки.

— Он сказал правду. Миланский черт — это я.

Соня все это время пыталась вытеснить из сознания зловещую тему. Она и сейчас сделала вид, будто не слышит его.

— Это был я. Мне очень жаль, но это правда. Это сделал я…

Соня молчала.

— Я сам хотел тебе сказать. Сегодня. Потому и напросился с тобой.

— Почему же не сказал?

— Пошел дождь… Ты заторопилась назад. Я бы сказал тебе. Честное слово…

Боль и стыд исказили его круглое гладкое лицо.

Соня почувствовала, как в ней медленно разливается свинцовое чувство апатии. Ей казалось, будто она далеко-далеко от этого человека, с которым делила два квадратных метра земли под куском оранжевого прозрачного полиэтилена.

— Это я налил кислоты в кадку с фикусом, вызвал Казутта днем на дежурство, набросал светящихся палочек в бассейн, подвел куранты в церкви, переодел Банго, перевернул крест…

— А Паваротти? — уточнила он скорее для порядка.

Она почувствовала, что он кивнул. Того, что он потом еще говорил, она уже не слушала. Но она видела его голос. Это были какие-то крошащиеся, переливающиеся радужно-маслянистым блеском, лениво перекатывающиеся массы, на поверхности которых звуки дождя оставляли чеканные металлические узоры.

Когда образ его голоса исчез и остался лишь шум дождя, она спросила:

— И что должно было произойти дальше? Что с ней должно было случиться?

— С кем?

— С Барбарой Петерс. С твоей Урсиной.

Молчание.

— Все это было адресовано не ей… — произнес он наконец осторожным, деликатным тоном человека, который вынужден сообщить тяжелое известие. — Это было адресовано тебе, Соня. Это ты — Урсина…

— Я? Урсина?.. — удивилась Соня.

— Но с тобой ничего не должно было случиться. Все кончилось. Заказ выполнен.

Порыв ветра всколыхнул мокрые верхушки деревьев и ускорил барабанную дробь дождя.

— Заказ?..

Мануэль застонал. От боли и от ее несообразительности.

— Фредерик… — выдавил он из себя.

Во рту у нее возник металлический привкус.

— Откуда ты знаешь Фредерика?

— Мы познакомились в Вальдвайде. Я там работал физиотерапевтом.

Его голос доносился откуда-то издалека, а ее собственный был еще тише: