— Просто он предпочитает быть один. Говорят, такое бывает.

— Надеюсь, у него есть хотя бы зеркало?

— Зеркало он тоже клюет.

— А главное — никаких пластмассовых или даже деревянных, но искусственных веток. Иначе у него могут воспалиться лапы.

— Он сидит на буковой ветке, выращенной в биологически чистой почве.

— Можете иронизировать сколько хотите…

Поезд ехал по узкому ущелью. Вдоль железнодорожного полотна справа и слева стояли ели с тяжелыми, мокрыми от дождя ветвями. Время от времени среди них мелькали нежно-зеленые лиственницы. Видавший виды вагон второго класса раскачивался и громыхал колесами. Соне приходилось водить пальцем по строчкам, чтобы не потерять место, где она читала. Краем глаза она следила за женщиной. Та неотрывно смотрела на сумку с Паваротти, словно пытаясь установить с попугаем телепатическую связь.

Руки она положила на колени. Это были необыкновенно большие и грубые руки. Лак на ногтях был того же ярко-розового цвета, что и губная помада. Выпуклые ногти напоминали лакированные ореховые скорлупки.

При виде этих рук Соне стало как-то не по себе. Она подняла голову. Желтая попутчица смотрела ей прямо в глаза.

— Я этими руками всю жизнь работала как проклятая, — пояснила она, словно пытаясь оправдать свои руки.

Соня не знала, что ей ответить.

— Вы всегда берете попугая с собой в отпуск?

— Я еду не в отпуск.

— Значит, вы там живете?

— Да.

— А где именно?

— В Валь-Грише.

— Так вам надо было ехать через Клостерс, через туннель Ферайна.

— Я не люблю туннели.

Соня опять взялась за книгу, но женщина не поняла намека.

— Вы там работаете?

Соня кивнула, не отрывая глаз от книги.

— Кем?

— Физиотерапевтом, — со вздохом ответила Соня и подумала: «Сейчас она начнет рассказывать про свои болячки!»

Но старуха не стала приставать к ней с разговорами о болезнях.

— А мне ехать совсем недалеко. У меня проездной на все виды транспорта.

— Ммм…

— Утром иду на вокзал и сажусь в поезд… А вечером я уже дома.

— Очень хорошо.

Соня чувствовала, что женщина смотрит на нее и ждет, что она скажет еще что-нибудь, но мужественно промолчала.

— Может, хоть в горах выглянет солнце.

— Может быть… — пробормотала Соня.

— Вы знаете, сколько мы уже не видели солнца?

Соня покачала головой.

— Сорок два дня.

Соня подняла голову.

— Простите, мне не хотелось бы показаться невежливой, но я должна дочитать эту книгу.

Женщина кивнула.

— В вашем возрасте это, конечно, не имеет такого значения. А нам, старикам, без солнца плохо: мы начинаем хандрить.

С этого момента желтая попутчица умолкла. Соня попыталась сосредоточиться на чтении, но поймала себя на том, что глазами читает, а головой нет. Чего она, собственно, выкобенивается? Что тут такого — немного поболтать с одинокой пожилой женщиной, которая разъезжает по железной дороге, чтобы убить время? В конце концов, она и сама не многим от нее отличается — одинокая женщина с попугаем, которая тащится куда-то на поезде!

Соня посмотрела в окно. Впереди был виден их локомотив. На головокружительной высоте, на виадуке, зияющем своими готическими каменными арками. Она закрыла глаза.

Когда через минуту она их открыла, в купе было темно, как в склепе.

— Тоннель Ландвассер, — сообщила желтая попутчица.

Соня на какое-то мгновение увидела ее голос. Он был не желтый, а пыльно-серый и почти не выделялся на черном фоне темноты.

Через несколько секунд купе вновь постепенно стало наполняться мутным светом. Наконец тоннель остался позади.

— Вы боитесь тоннелей и высоты, — сказала женщина. — Значит, эта местность не для вас.

— И эта страна — тоже.

Женщина рассмеялась. Соня тоже.

В Самедане Соне нужно было сделать пересадку. Она попрощалась с Сузи Беллини. Так звали желтую попутчицу. Беллини была фамилия ее уже почти тридцать лет назад умершего мужа, трубосварщика из Калабрии, о котором Соня теперь знала все.

Надежда фрау Беллини на то, что выглянет солнце, не оправдалась. Соня, ежась от холода, стояла на перроне с маленьким чемоданчиком на колесиках и сумкой, в которой сидел Паваротти. Неутомимый дождь барабанил по навесу и по шпалам. Ей предстояло ждать пересадки двадцать минут. Идти в вокзальный буфет не было смысла. Кроме нее, такое решение принял один-единственный пассажир, пожилой мужчина в мокрой кожаной шляпе с узкими полями. Он держал в руках два бумажных пакета из супермаркета, не желая ставить их на мокрую землю.

Сонино хорошее настроение улетучилось. Она с трудом удерживала подступающую депрессию на некоторой дистанции. Хотя в обращении с тоской она уже добилась определенного мастерства. Она знала, за какими мыслями та ее подстерегает, в каких образах гнездится, какие звуки могут ее спровоцировать. Для нее не составляло особого труда стряхнуть с себя тоску, и еще легче было предаться ей.

Паваротти сидел так тихо, что она даже приоткрыла молнию на сумке и заглянула внутрь. Сдвинув в сторону полотенце, она поняла, что разбудила его. Он боком сделал несколько шагов по газете, которой был устлан пол клетки, и с упреком посмотрел на нее.