– Княже, — сказал боярин Ерёма, — Сарай близок, дымы чую. — И потянул мясистым носом воздух.

Князь осмотрелся, промолвил:

– За тем дальним курганом откроется…

Тлели в жаровне угли, и скудное тепло едва расползалось по тёмной каморе. На заплесневелых стенах поблескивали капли сырости. Скинув шубу и оставшись в меховой телогрее поверх суконного кафтана, князь грел над огнём руки. Он чувствовал, как лениво вливается в него тепло и морит сон. В который раз князь Андрей помянул недобрым словом ордынцев, что живут без стола и скамей, сидят на земле, свернув калачиком ноги. Никакого отдыха ни ногам, ни телу. Ко всему — нет душе покоя. Вчера навестил великий князь епископа Исмаила, весь вечер провёл у него. Узнал, что Дюденя по-прежнему у Тохты в доверии, и от того, что он нашепчет хану, будет зависеть судьба князя Андрея Александровича. Теперь великий князь владимирский станет добиваться встречи с царевичем, но прежде надо попасть к его молодой жене, хорезмийке, коя, сказывают, имеет огромное влияние на Дюденю. Князь Андрей приготовил для неё золотые колты с рубиновыми каменьями, пояс в изумрудах да парчи штуку, серебряной нитью расшитую, не считая шелка да бархата. Великому князю обещали, что хорезмийка примет его…

Закрыл князь глаза, епископа вспомнил. Просил его Исмаил выкупить суздальского мастера: знатный-де каменщик, такие Руси сгодятся.

Уговаривал, а князь Андрей ему в ответ:

– Мастер? Русь мастерами добрыми богата, а на выкуп невольников у меня денег нет. И не желаю лишнего гнева ханского. Ну как скажет Тохта: вишь, разбогател, деньги-то откуда, может, выход утаиваешь? Нет, владыка, не проси. Значит, у того мастера судьба такая — хану дворец возводить.

В камору заглянул боярин. Князь Андрей открыл глаза:

– А, Ерёма, умащивайся, ноги калачом сплетай. Сколь в Орду приезжаю, всё не привыкну.

– Чай, не татарин.

– Что слыхивал?

– У мурзы Четы побывал, два десятка беличьих шкурок поднёс, язык развязал. Сказывал, баскак Ахмат тобой недоволен, выход-де мал, и то до ханских ушей докатилось.

– Ахматка подл, а уж я ли его обижал? И откуда богатому выходу быть, скудеет земля.

Промолчал Ерёма, а князь спросил:

– В великом ли гневе хан?

– Чета того не ведает.

– И на том спасибо. Знать будем, откуда ветер дует. Но Ахматкин навет ещё не такая печаль — я думал, брат Даниил наследил. — Великий князь повеселел: — Утешил, боярин, теперь Тохту бы улестить, покланяться да посулить: добрый ясак-де баскак собирать будет.

– Ещё прознал, будто Ахматка добивался получить сбор ясака в Ростовской земле на откуп.

Князь посмотрел удивлённо:

– Не сыты ли баскаки возмущением против хивинца?

– Мыслю, княже, дал бы нам хан ярлык самим собирать ордынский выход: и Орде спокойней, и нам, гляди, чего перепадёт.

– Ты, Ерёма, мудрец, но о том не время речь вести, ныне оправдаться приехали. Ко всему, княжье недовольство вызовем, скажут, великий князь баскаком сделался, в своей земле откупщик.

Помолчали. Но вот Ерёма начал:

– Прости, княже, всё не осмеливался вопрос тебе задать. В Суздале ты у княгини побывал — поди, звал воротиться?

Андрей Александрович недовольно поморщился:

– Пусть молится.

Боярин почесал затылок:

– Однако велик ли грех за ней?

– Ей виднее.

– Тебе бы, княже, с ханом породниться, взять в жёны ту, на какую Тохта укажет. Тогда и князья удельные присмиреют.

– И без того хвосты подожмут. — Великий князь зевнул: — На сегодня довольно разговоров, боярин, спать хочу. Эвон, улягусь в уголке, будто пёс бездомный. И это русский князь-то…

На левое и правое побережье Москвы-реки надвинулась иссиня-чёрная туча. Рванул ветер, завихрил, поднял не скованную льдом воду, сорвал местами плохо уложенную солому на крышах изб и утих разом, будто и не дул. Потом налетели крупные снежные хлопья, и вскоре снег валил белой стеной — в двух шагах человека не видно.

В такую пору в домике Олексы и Дарьи закричал младенец. Дарья родила. Старая повитуха выбралась из-за печи, где лежала роженица, поклонилась замершему у двери Олексе:

– Радуйся, молодец, дочь у тебя. Голосистая, крепкая.

От счастья Олекса не знал, что и отвечать, к Дарье кинулся. А она, уставшая, но умиротворённая, только улыбалась. С того дня поселилась в домике ещё одна живая душа — Марья.

Зима в силу входила. Марья росла здоровой, прожорливой. Бывало, воротится Олекса с княжьей службы, глянет на Дарью, головой покачает:

– Всю кровинушку она у тебя выпьет. Да не корми ты её часто, себя пожалей.

Дарья посмеивалась:

– Пусть ест, молока много. Я тебе ещё не одну выращу. Ты лучше поведай, где ноне дозорил, что повидал.

Расскажет ей гридин, как день в дружине провёл, и бежит по хозяйству управляться. А оно у них немалое: корова, кабанчик да кур с десяток.

В субботний вечер Дарья заводила опару, замешивала тесто, пекла хлебы, а ранним воскресным утром, ещё и заря не загоралась, вытаскивала из печи румяные да духмяные пироги, укладывала их в берестяной короб, укутывала и несла на торг…