Ох, Андрей, Андрей, неугомонен ты и корыстолюбив, так и норовишь умоститься на великое княжение. А так ли уж сладко оно?

Неожиданно Дмитрий поймал себя на мысли, что он не любит новгородцев, страшится их своевольства, непредсказуемости. А ещё боярской и купеческой спеси. Никогда не ведаешь, с какой стороны к люду новгородскому подступиться. Будто добра ему желаешь, ан ударит в набат, и сбегутся с криками на вечевую площадь, толпами валят к Святой Софии, злобятся.

А то вдруг драку затеют. Начнут на вече, закончат на мосту волховском, с кровавыми увечьями. Бьются конец на конец, сторона на сторону, пока архиепископ не явится и не уймёт побоище.

Утихнут, водой волховской кровь смоют и разойдутся, гадая, отчего бойню затеяли.

Утро началось с приходом в старые, ещё дедом князя Дмитрия Ярославом срубленные, палаты посадника Семена. Разрумянившийся с мороза боярин, скинув в сенях шубу и шапку на руки дворовой девке, хихикнул:

– Xopoшa Малаша, да не наша.

И, ущипнув девку, боком прошёл в хоромы.

Навстречу ему уже торопился князь Дмитрий. Нюхом учуял, неспроста посадник заявился.

– Здрав будь, княже, — слегка поклонился посадник.

– Ужели дела какие в этакую рань подняли тебя, боярин?

– Аль у посадника забот мало, княже? Эвон, с Орды начала хиреть казна Великого Новгорода. В лето кануло прошлое, когда процветала.

– В те годы и Киев стольным городом был.

– Да уж вестимо.

– Так ты, боярин Семён, может, какими вестями порадуешь? Чем живёт Новгород ноне?

– Слухами, князь Дмитрий. Весть дошла до меня, Довмонт Псковский на Ладоге уже дань нашу собирает. Покуда ты, князь, в Новгороде сидишь, Довмонт лопарей потрясёт.

– Новгородцы делят шкуру неубитого медведя. — Князь нахмурился. — А Копорье от нас не уйдёт. Кто тебя, посадник, теми слухами наделил?

– На той седмице из Ладоги ушкуйники воротились, они и сказывали.

– Ушкуйники — народец гулящий, они переврут и дорого за то не возьмут.

– Где облыжное, а где истина. На всякий роток не накинешь платок.

– Истинно, посадник. А Довмонт мной наряжен… Новгородцам передай, вскорости я с дружиной отъеду в Копорье. Вот только гонца из Переяславля-Залесского дождусь.

Посадник кивнул согласно. Однако Дмитрий видел, мнётся боярин, чего-то недоговаривает. Наконец сказал:

– А не взять ли тебе, княже, оружного люда?

Дмитрий усмехнулся:

– Для какой надобности? Аль я с дружиной бессилен?

Посадник почесал бороду:

– Негоже, княже, Новгород к тебе с доверием, оттого и позвал. С новгородцами надёжней. Поди, сам ведаешь, лопари по лесам разбредутся, ищи их. А недоимки за ними изрядные.

– Не впервой, справимся, — потёр лоб Дмитрий.

Он сразу сообразил, к чему гнёт посадник. Опасается, как бы мимо Новгорода дань не ушла, вот и намерился глаз свой к нему приставить.

Боярин Семён поднялся, сказал с поклоном:

– Прощай, княже, пойду ужо.

И вышел степенно.

Знал себе цену посадник, не одно лето выкрикивают его новгородцы. Он и голова городу, он и воевода. За ним ополчение. Рать у Новгорода не такая уж многочисленная, ратников город нанимает, а коли потребуется и воинство созвать, ополченцев скликают. Каждый конец свой полк выставляет, со своим кончанским старостой.

Таким Господин Великий Новгород и страшен недругам, таким он сажал в Киеве и Владимира, крестившего Русь, и Ярослава Мудрого…

Какой же он для него, князя Дмитрия? Видать, не слишком доверяют. Однако не бывать тому, чтобы в Копорье новгородцы себя господами зрили. Недоимки, кои он с лопарей соберёт, частью в Переяславль-Залесский увезёт.

По морозу созрела рябина, и её ягоды каплями крови алели на снегу. И было в этом что-то тревожное, настораживающее…

Ударил вечевой колокол, медный, многопудовый, и в студёный день он гулко отозвался во всём Новгороде, перекинулся за его стены и покатился по всему многовёрстному посаду с его монастырями и деревеньками.

И тотчас захлопали двери изб и домишек, хором и теремов. Выскакивали люди, одевались на ходу, спешили со всех концов на площадь, что у Детинца.

Переговаривались:

– Почто скликают?

– Кто ведает…

– Подь разберись.

– Новгород недруга учуял, вона и великого князя позвал.