– Так ли уж недруга, аль колокол тревогу вещал?

– А ить верно, тревогу всполохами бьют. Стало быть, есть о чём говорить.

– Послушаем…

Удары вечевого колокола Дмитрия не удивили: знал, по какому поводу горожан созывают. Оделся неторопливо и вместе с воеводой вышел из Детинца. На площади гул, народ толпится. Кто во что одет: в армяки и сермяги, в полушубки дублёные и кожухи. Мастеровые даже кожаные фартуки не скинули, так и явились на вече. Тут же вертелись и те мужики, которые драки любили начинать.

У самого помоста теснились бояре и купцы именитые. На этих шубы тёплые, шапки высокие, соболиные. Расступились, пропустили князя.

Кто-то из толпы запоздало выкрикнул:

– Кому неймётся в колокол бить?

– В дурь попёрло!

– Ах-ти, матушки!

Появились всадник с тысяцким, пробрались сквозь толпу, взошли на помост.

Важно вышагивая, опираясь на посох, пришёл архиепископ Киприян. Поверх рясы шуба, голову скуфейка монашеская прикрывает. Поверх шубы крест массивный, серебряный. На помосте все осенили себя крестным знамением, поклонились на четыре стороны, поворотились к Параскеве Пятнице, и посадник Семён начал:

– Люд новгородский, дозволь слово молвить!

Чей-то насмешливый голос выкрикнул:

– Коли созвали, так и ответствуй!

– К чему князя Переяславского позвали? Есть ли на то согласие веча?

– Аль у тебя, Мирон, память отшибло?

– Говори, посадник! — взревела толпа. — На кого Дмитрию ополчаться? Надо ли Новгороду рать скликать? Ещё поглядим, кто у него враги!

– Не томи, посадник, сказывай!

Семён жезл свой поднял:

– Не я сказывать буду, а тысяцкий Олекса!

Толпа вплотную подступила к помосту. А Олекса впереди помоста встал, шапку скинул. Новгородцы приготовились слушать. Знали: Олекса пустое не наплетёт.

Тысяцкий откашлялся:

– Люди новгородские, вам ли не ведомо, что два лета сряду за лопарями недоимки, а потому и позвали мы князя Дмитрия сходить в край озёрный пополнить нашу скотницу.

– По справедливости! — взревела площадь.

И снова голос тысяцкого перекрыл рёв:

– Коли вы, люди новгородские, со мной в согласии и князю доверяете суд у лопарей вершить, гак дозвольте мне казну открыть, выделить княжьей дружине на прожитие.

– Пущай князь поклонится! Сколь надобно гривен?

– Выделить! Чай, не голодом ему дружину морить!

В толпе именитых разом заговорили:

– Тебе, тысяцкий, дозволяем!

Тут кто-то из мастеровых насмешливо выкрикнул:

– А крепко ли сидит Дмитрий на княжении? Сказывают, Андрей Городецкий его подпирает!

– На то они и братья, сами разберутся!

И вече расхохоталось.

Неожиданно с помоста раздался голос князя Дмитрия:

– Люди новгородские, не бесчестил я вас и память отца Александра Ярославича чту, так почто у вас недоверие ко мне?

– Речь твоя верная, князь. Доверяем!

– Выдели, тысяцкий, сколь князь просит!

Сошли с помоста. Расходился народ с веча кто к мосту волховскому на ту сторону реки, кто в улицы на Софийской стороне. Рядом с князем шёл воевода Ростислав. Дмитрий заметил со смешком:

– Глядишь ты, без побоев обошлись. Миром.

Олекса от веча хотел приговор услышать.

– Он, Ростислав, перед вечем отчётен.

– То так. Пора, княже, определиться с выездом.

– После Рождества. Благо морозы стоят.

Сын Олексы Филипп, по прозвищу Филька Лупоглазый, объявился в Новгороде неожиданно. Исхудавший, обносившийся, ровно кот мартовский, вернулся в Новгород с ватагой таких же, как он, бродяг ушкуйников. Рассказывали они, что по дороге напали на них, троих убили, от остальных отбились. Однако всю добычу отняли. Обрадовался тысяцкий сыну. Неделю из хором не выходил Филька, на лавке отлёживался, отъедался. Олекса доволен: впрок пошла Филиппу жизнь ушкуйника. Но радость была преждевременной. На вторую неделю ушёл Филька к своей разлюбезной вдовушке, да и пропадал там сутками.

Однажды тысяцкий встретил Лукерью, заступил ей дорогу:

– Ты что да, девка, озоруешь, парню голову забиваешь?

Лукерья расхохоталась в лицо тысяцкому:

– А ты, старый пёс, отрежь своему сыну блуд. Может, тогда я с тобой согрешу.

И удалилась, покачивая бёдрами. А Олекса в гневе Фильку корил, пригрозил:

– Ах ты, бесстыжий, ужо велю всыпать тебе, дабы неповадно было!

Филипп голову вздёрнул:

– Не стращай. По весне сколочу ватагу и подамся с ушкуйниками на Копорье…