Евгений Федотович потерял покой и сон. Он находился в Рокфеллер-центре безвылазно: рассеянно вышагивал по Катакомбам, бродил по магазинчикам, часами сидел в кафе, выходящих окнами на каток и статую Прометея, наконец, несколько раз в сутки, когда тень от руки «светоносного» падала на дорожку в том самом месте, проходил там, пристально вглядываясь себе под ноги.

Чемоданчик не появлялся.

Пчелкина уже знали в лицо некоторые официантки и продавцы — приветливо кивали или обслуживали как постоянного клиента, со скидками. Он смущался, поскольку в первую голову стремился к незаметности, но, видимо, что-то такое случилось с ним за несколько месяцев жизни в USA — прежнее досаждавшее качество теперь исчезло.

Еще три недели, изо дня в день, Пчелкин оставался завсегдатаем Рокфеллер-центра. А потом неожиданно собрал вещички, купил билет на самолет и улетел из Америки. Навсегда.

Никто из его тамошних знакомых не знал, что случилось. В Киеве Евгений Федотович устроился на работу и вел, насколько я понимаю, жизнь этакого современного Корейко, так как отнюдь не все деньги успел прокутить в процессе «покорения» чуждого материка. Пчелкин изменился: перестал быть угрюмым нелюдимом, даже женился на симпатичной вдовушке. Историю эту он долго держать в себе не смог и в конце концов поделился ею с одним нашим общим знакомым, ну а тот — со мной.

Сосед Виталия замолчал, вспоминая что-то.

— Да, история вышла презабавная, что и говорить. Догадываетесь, почему Пчелкин перестал ходить в Рокфеллер-центр?

Виталий отрицательно покачал головой.

— Ну так слушайте. В тот последний раз Евгений Федотович дождался, пока тень от руки Прометея упала на дорожку, и пошел проверить, не появился ли чемоданчик. На успех он уже не рассчитывал, а действовал больше для очистки совести. И когда до заветного места оставалось два-три шага, Пчелкину вдруг померещилось, что да, чемоданчик снова там — тот же самый, угольно-черный, с двумя блестящими защелками! Потом он рассказывал нашему с ним общему знакомому: «В первый момент я остолбенел. Просто обалдел от того, что увидел. Я уже и не верил… а тут — вот он, стоит, как ни в чем не бывало. Я шагнул к нему… и вдруг понял: не возьму. Не посмею. Потому что если даже только прикоснусь к нему — тут же, на месте, наложу в штаны. Это был тот нутряной ужас, который испытываешь в детстве, когда лезешь в подвал заброшенного дома и вдруг слышишь из темноты тихий смех. Да, мне показалось в тот момент, что я слышу, как чемоданчик беззвучно смеется надо мной, — и я понял: никогда! ни за какие коврижки!!. А потом вдруг прямо туда, где стоял чемоданчик, кто-то встал, наваждение рассеялось, и оказалось, что никакого чемоданчика нет, это всего лишь игра теней. Но с того дня я не ходил к Прометею, а потом вообще вернулся сюда».

— Ничего себе история.

— Когда мне ее рассказали, я не поверил, — признался сосед. — Но потом приятель устроил так, чтобы я познакомился с Пчелкиным. (Само собой, зовут его по-другому, да это и не важно.) Я увидел Евгения Федотовича и с тех пор не сомневаюсь, что он действительно пережил нечто похожее на то, о чем рассказал моему приятелю.

— Да-а… Чего только в жизни не бывает.

До самого Нью-Йорка больше не разговаривали, так, перебросились двумя-тремя фразами и всё. Виталия начало-таки клонить в сон, он дремал, хоть часы-апельсин время от времени звонко курлыкали. Хозяин всякий раз доставал их, проделывал обычную процедуру и снова прятал.

На выходе из аэропорта Виталий попрощался с соседом, уверенный, что никогда больше его не увидит, — и не ошибся.

Из переговоров по мобильной связи

— …Да, всё нормально, утрясли. Думаю, послезавтра вылечу обратно.

— Слышишь, Вить…

— А, ч-черт!

— Что такое?

— Да по дороге туда попал в пробку. Обратно решил добираться подземкой, но тут пока найдешь нужную станцию… Ладно, давай я перезвоню тебе через часок, тогда и договорим, ОК?

В довершение всех бед Виталий еще и ошибся станцией: сел не на ту ветку и сейчас вышел на каком-то грязном, почти безлюдном перроне. Сверился со схемой, оказывается, ему нужно было в противоположном направлении! Вполголоса бормоча ругательства, решил плюнуть на всё, подняться наверх и взять такси: может, пробок в этом районе меньше; и в любом случае таксист не заблудится, верно?

Он уже двинулся к выходу, но отчаянный крик за спиной заставил обернуться. Невысокий пожилой человек, стоявший на платформе, прижал ладонь к сердцу и медленно оседал на пол. Помочь никто не спешил: одни брезгливо отодвигались в сторону, другие с рассеянным любопытством наблюдали за кричавшим. Лишь двое подошли — старик и старуха, причем выглядели оба так, словно только что из бывшего Союза.

Человек уже лежал, болезненно вывернув ноги, лицом вниз. Старуха, кряхтя, наклонилась над ним и тотчас выпрямилась.

— Есть здесь доктор? — спросила по-русски.

Не вполне понимая, зачем он это делает, Виталий отозвался:

— Есть. Не практикующий, но первое образование… — Он уже присел рядом с упавшим и прощупывал пульс. Пульса не было. — Вызывайте скорую, — сказал старику. — Или что тут полагается вызывать в таких случаях?

Вдвоем они перевернули покойника на спину, и Виталий обратил внимание, что левый внутренний карман пиджака у того выпирает, как будто там лежит что-то большое и круглое.

— Смотри, — сказала старуха мужу. — Ведь как на Леонова похож!

— Леонов умер давно, помнишь, в новостях еще показывали?

— Помню. Я и говорю: похож.

Из тоннеля донесся ровный, нарастающий гул. На них уже почти никто не смотрел; Виталий, как завороженный, сунул руку в карман к покойнику и вытащил золотистые часы-«апельсин».

Ворвался поезд, громыхающий, раскрашенный в аляповатые цвета. В этом шуме перезвон часов был почти не слышен, сам Виталий чувствовал его как вибрацию в ладони.