Перед кассой была недлинная очередь, но двигалась быстро. Только с Вадимом вышла заминка: как раз когда он достал деньги, телефон рядом с кассовым аппаратом — старинный, на изящной ножке — зазвонил. Продавщица извинилась, сняла трубку. «Да, — кивнула она. — Да, передам».

— Это вы — отец Александра Вильчука?

— Я. А что?..

— Платить не нужно. Поднимитесь, пожалуйста, в гостиную.

Вадим бросил на Андреича взгляд тяжелый и мрачный, Андреич кашлянул и пожал плечами.

— Да ты ж, — проворчал он, оправдываясь, — еще не знаешь, чего там.

Они зашагали вверх, каждая ступенька лестницы тягостно скрипела. В гостиной никого, кроме горничной, не было.

— Господин Вильчук? Подождите, пожалуйста, это займет минут пять, не больше.

Почему-то лишь сейчас Вадим заметил, что она невероятно похожа на кассиршу: лицо, мимика, интонации.

— Что с Сашкой? — спросил он, стараясь не сорваться на крик. — Где мой сын?

— Он с мистером Холмсом. Они…

— Уважаемая, ну какой, к черту, Холмс, что вы мне тут?!.

Краем глаза он заметил движение в дальнем углу комнаты — под вензелями «V» и «R» в рамке, там, на единственном не увешанном полками участке стены, вдруг отворилась невысокая дверца. И вышли Сашка с лже-Холмсом.

— Сына, с тобой все в порядке?!

— Да… — Сашка оглянулся на старика и, запнувшись, добавил: — Да, пап.

— Простите, мистер Вильчук. — Лже-Холмс чинно поклонился. Развел руками: — К сожалению, я не смог ответить на вопрос вашего сына.

Вадим чуть ошалело кивнул. «Пап»?

— Ну, — ответил, — что ж поделаешь, даже сам мистер Холмс иногда ошибается. Эррарэ хуманум эст. Спасибо за участие, мистер Холмс. Идем, Сашка.

И потом добавил вполголоса, уже на русском, обращаясь к Андреичу:

— Что и требовалось доказать. Лучше бы к Деду Морозу пошли, смысла столько же, зато…

— Постойте, мистер Вильчук. — Старик не двинулся с места, но что-то в его взгляде измнилось. Во взгляде и в голосе. Как будто слова Вадима задели старика за живое. — Я просил бы уделить мне минут семь вашего времени.

— Думаю, в другой раз, мистер Холмс. Мы спешим…

— Proshu vas, — сказал он. На русском, хоть и с отчетливым акцентом.

И указал на распахнутую дверцу.

Андреич издал неопределенный звук, нечто среднее между фырканьем и иканием.

— Силен дедушка. Давай, Вильчук, вперед. Сашка ж вон не сдрейфил.

Вадим сомневался пару секунд, не больше. На старика ему было плевать. Но очень хотелось узнать, что же такое этот клоун сказал Сашке. С чего вдруг «пап»?

Лже-Холмс пропустил Вадима вперед, вошел сам и аккуратно прикрыл дверцу. Они оказались в комнатке, похожей то ли на гримерную, то ли на аптечный склад. Справа в углу был столик с громадным зеркалом и двумя вполне современными лампами над рамой. Под зеркалом лежали какие-то кисточки, палочки, коробки с пудрой, деревянная болванка для парика… Пахло при этом именно что аптекой, слева Вадим заметил запертый на замок металлический шкаф, такие бывают в больницах. Еще здесь была кушетка, обитая выцветшим плюшем, и — везде, где только оставалось свободное место, — книжные полки. Книги на них стояли вполне современные, не чета тем, что в музее.

На одной из полок, втиснутый между «Russische (Ostslavische) Volkskunde» за авторством некоего «D. Zelenin» и репринтным изданием «Белого отряда», виднелся закрытый нетбук.

Старик присел у зеркала, сдернул с мясистого носа очки и спрятал в очечник.

Смерил Вадима взглядом, неожиданно ясным и оценивающим. Сложил тонкие пальцы на вздымавшемся брюшке и кивнул на кушетку:

— Садитесь.

— Вы знаете русский? — спросил Вадим, просто чтобы не молчать.

— Разумеется. У меня была хорошая учительница — там, в Одессе. Вот практиковать давно не приходилось.

— Если вам так удобнее, говорите по-английски.

Старик благодарно кивнул.

— Так о чем вы хотели со мной…

— О вас, — сказал старик. — Но теперь вижу, что это бессмысленно. По двум причинам. Во-первых, дело, о котором мы говорили с вашим сыном, разрешимо и не разрешимо. Точнее: в том отношении, в котором возможно, оно уже сдвинулось с мертвой точки. В остальном — увы, и вряд ли что-нибудь изменится.

Во-вторых, — продолжал он, чуть откинувшись в кресле, — вы чрезвычайно рациональны. Да-да, знаю, что и здесь я выпадаю из роли: «чрезвычайно рационален» — слова не для мистера Холмса, верно? Однако так оно и есть. Вы пытаетесь все поверять логикой, отбрасывать эмоции — в первую очередь по причине, которая коренится в вашем прошлом. Я не психоаналитик, а эта кушетка не предназначена для сеансов, поэтому с вашим прошлым вам придется разбираться самому, так или иначе. Меня заботит лишь просьба, с которой обратился ваш сын.