— Похоже, мы пришли, — сказал Джек осевшим голосом.

— Почти, — сказал Ричард. — Пойнт-Венути находится километрах в трех отсюда. О Боже, я не хотел бы, чтобы мы шли туда, Джек… Джек? Куда ты идешь?

Но Джек не оглянулся. Он сошел с железнодорожного полотна, обошел одно из странно выглядевших деревьев (оно было высотой с куст) и пошел к дороге. Высокая трава задевала его истертые в пути джинсы. Внутри трамвайного сарая — давнишней личной железнодорожной станции Моргана Слоута — что-то упало и покатилось, но он даже не посмотрел в ту сторону.

Он дошел до дороги, пересек ее и пошел к берегу.

В середине декабря 1981 года мальчик по имени Джек Сойер стоял там, где соединялись вода и суша, держа руки в карманах и глядя на спокойный Тихий океан. Ему было двенадцать лет, и он был исключительно красив для своего возраста. Его темные волосы были длинными — возможно, даже слишком, — но морской ветер откинул их назад с красивого чистого лба. Он стоял и думал о своей матери, которая умирала, о друзьях, отсутствующих и присутствующих, и о мирах в мирах, мчащихся по своим орбитам.

Я прошел этот путь, подумал он и содрогнулся. От берега и до берега. Его глаза внезапно наполнились слезами. Он глубоко вдохнул соленый воздух. Он был здесь — и Талисман был близок.

— Джек!

Сначала Джек не оглянулся: его взгляд был прикован к Тихому океану, к солнечному свету, игравшему на гребнях волн. Он был здесь, он сделал это, он…

— Джек! — Ричард толкнул его в плечо, выводя из оцепенения.

— А?

— Смотри! — изумленно воскликнул Ричард, показывая куда-то вдоль дороги, в том направлении, где предположительно лежал Пойнт-Венути. — Смотри туда!

Джек посмотрел. Он понял удивление Ричарда, но сам не удивился, а если и удивился, то не больше, чем тогда, когда Ричард сообщил ему название мотеля, в котором они с отцом останавливались в Пойнт-Венути. Нет, он не был удивлен, но…

Но было чертовски приятно снова увидеть свою мать.

Ее лицо, двадцати футов в высоту, было более молодым, чем помнил Джек. Лили была такой, какой она выглядела на вершине своей карьеры. Ее волосы, превосходного золотистого оттенка, были собраны сзади в конский хвост. Ее беззаботная улыбка как бы говорила «иди к черту». Никто другой в фильмах не улыбался, как она, — это было ее изобретение. Она оглядывалась через обнаженное плечо. На Джека… на Ричарда… на голубой Тихий океан.

Это была его мать… но, когда он моргнул, лицо слегка изменилось. Линия подбородка и нижней челюсти слегка округлилась, скулы стали менее ярко выраженными, волосы — темнее, глаза — еще более голубыми. Теперь это было лицо Лауры де Луизиан, матери Джейсона. Джек снова мигнул, и вновь перед ним была его мать — его мать в возрасте двадцати восьми лет, улыбающаяся всему миру своей жизнерадостной, вызывающей улыбкой.

Это был рекламный щит. Сверху было написано:

— Джек, это твоя мама, — сказал Ричард. Его голос дрожал от волнения. — Это просто совпадение? Этого не может быть, так ведь?

Джек покачал головой. Нет, не совпадение.

Слово, на котором он остановил свой взгляд, было, конечно, «КОРОЛЕВА».

— Пойдем, — сказал он Ричарду. — Я думаю, мы почти на месте.

Они пошли бок о бок по дороге в сторону Пойнт-Венути.

Джек внимательно изучил сутулую осанку и блестящее лицо Ричарда, пока они шли. Ричард выглядел так, словно он тащил себя только с помощью силы воли. Еще немного влажных волдырей появилось на его лице.

— Ты в порядке, Ричи?

— Нет. Я чувствую себя не очень хорошо. Но я могу идти. Нести меня не надо. — Он наклонил голову и уныло поплелся дальше. Джек видел, что его друг, у которого было так много воспоминаний о необычной маленькой железной дороге и необычной маленькой станции, страдал гораздо больше него от реальности, существовавшей сейчас, — ржавые рельсы, сломанные шпалы, ядовитый плющ… и, наконец, ветхое строение, потерявшее все прежние краски, строение, в котором что-то тяжело прокатилось в темноте.

«Я чувствую, словно моя нога попала в какой-то дурацкий капкан», — сказал Ричард, и Джек подумал, что он достаточно хорошо это понимает… но не с глубиной понимания Ричарда. Это была та глубина, которую он не сможет перенести. Кусок детства Ричарда был выжжен из него, вывернут наизнанку. Железная дорога и станция, смотревшая на них пустыми глазницами окон с выбитыми стеклами, должны были казаться Ричарду пародиями на самих себя, еще больше кусочков прошлого было разрушено тем, что он узнал о своем отце. Вся жизнь Ричарда начала проецироваться на плоскость Долин, но он мало был готов к таким изменениям.