Клок уже бежит с канистрой. Долго возится перед машиной. Наконец вспыхивает пламя.

Первым на Клока обратил внимание Саня Спесивцев. Он все косился и косился на него, а потом, когда Клок вышел из кубрика, подошел к Прибному.

— Командир, тебе не кажется, что Клок под постоянным кайфом?

Степаныч чистит автомат. Смазывает его маслом, любовно полирует мягкой ветошью.

— Ну и что? У нас половина роты, если не на службе, к вечеру под кайфом. Вино вместо воды пьем. Сам же знаешь.

— От него перегаром никогда не пахнет. Он вообще не пьет!

Прибный вздыхает и нажимает спусковой крючок. Оружие щелкает. Степаныч продолжает нажимать спусковой крючок снова и снова:

— Щелк!.. Щелк!.. Щелк…

— Что у него? Колеса или наркотики?

— Не знаю. Но на торчков я в зоне насмотрелся. У него глаза обмороженные, как у рыбы.

— Ну да, ну да…

Входит Клок. Прибный подходит к нему вплотную, долго-долго смотрит в глаза.

— Раздевайся!

— Зачем?

— Затем. Медосмотр буду проводить.

Степаныч внимательно осматривает вены.

— Одевайся. Выворачивай тумбочку! Теперь сумку!

На дне сумки теплый свитер, дополнительное белье, завернутый в узел носовой платок. Степаныч развязывает узел.

Первой мыслью было, что Клок зачем-то прячет грязную курагу. Домыслить я не успел, почувствовал, как тошнота поднимается к горлу. Пережив два рвотных позыва, но так и не срыгнув, я выдохнул:

— Бля-я-я!..

Кажется, что это сказали все…

Невозмутимым остался только Прибный. Он потрогал сморщенное человеческое ухо пальцем. Понюхал. Мне показалось, что сейчас он его лизнет…

— Ты что, Клок?.. Некрофил?..

Это был единственный здравый вопрос.

Клок молчит.

— Это чье? Убиенного Лехой чеченца?

Лицо Клокова начинает медленно наливаться кровью.

— Ты понимаешь, что ни один человек в здравом уме такое не будет собирать и тем более хранить! Или ты психопат? Идиот? А если какие-то чечены прознают? Вот визгу будет. Уши! Уши! Наших братьев! И они правы будут, и по их понятиям, да и по нашим тоже! Кому это понравится? А может, у тебя крыша поехала?

Собирай монатки и сегодня же во взвод. С ротным я договорюсь.

За Клокова вступается Спесивцев.

— Степаныч, погоди. Может, оставим? Без снайпера хреново будет… Остальные и в корову не попадут.

— Нет! Я сказал. Уши режут те, у кого крыша поехала. Мне в разведке психи не нужны. Ты можешь пытать или резать врага на ленты для того, чтобы получить от него информацию. Это работа.

Но если ты начинаешь это делать для удовольствия — это болезнь. Если для того, чтобы потом покрасоваться перед девками своей крутостью — долбоебство. И тех и других я презираю. Клок, п-шел вон!

Вечером, когда Прибный уходит на доклад к ротному, Гизатулин не выдерживает:

— Парни, а вы знаете, что мне предлагала эта сука?

Мы, заинтересованные, поворачиваем к нему головы.

— Переговорить со Степанычем, чтобы прикрыл от начальства в случае чего, и во время следующей зачистки разжиться у чехов барахлишком. Дескать, не мешало бы в кубрик телевизор поставить, да и видик был бы не лишним.

Шашорин бросает:

— А зря ты со Степанычем не поговорил. Он бы вас обоих сразу и зачистил.

Через несколько дней приехал следователь из военной прокуратуры. Ребята были на выезде, я приболел, валялся на кровати.

Следователь в камуфляжной куртке, но звезд на погонах нет. Наверное, для конспирации. Хотя сразу с порога объявил, что он капитан. Я налил ему чаю.

Капитан размешивает ложечкой сахар.

— Обыкновенная история, — говорит он мне. — В двух километрах отсюда, между блокпостом и селом, обнаружена сгоревшая машина. Мы уже провели опознание. Это житель Гудермеса, мирный житель Зелимхан Мурдалов! У него большая родня, дядья, двоюродные братья, кое-кто из них служит в милиции, а также в правительстве республики.

Есть версия, что убийство совершили военнослужащие нашей комендатуры.

Свидетели видели, как рано утром из села выезжала бронемашина с затертым бортовым номером. Через блокпост она не проезжала.

Этому делу дан ход, приказано разыскать его убийц и осудить.

Я вполне резонно ответил, что ничего не знаю. А Мурдалова могли и боевики жизни лишить, учитывая, что у него родственники на службе в милиции.

Следователь покивал головой, согласился. Он вообще неплохим мужиком оказался, понятливым. Хорошо мы с ним поговорили. Но капитан сказал, что пообщается еще и с остальным народом в роте, а потом, может быть, вызовет меня к себе.