Российские солдаты, возвращающиеся из Чечни, становились легкой добычей бандитов. Охоту на них открыли не чеченские боевики, а свои же преступники. Опасность представляли все, начиная от вокзальных проституток со своими сутенерами и кончая продажными российскими ментами. Военнослужащие, принимавшие участие в контртеррористической операции, за день боевых действий получали более 800 рублей плюс выплаты за должность, звание, выслугу лет. В месяц выходило около тысячи американских долларов, по российским меркам — деньги немалые.

Люди, по несколько месяцев проведшие в зоне боевых действий, не выпускающие из рук оружия и не снимавшие одежды, попав на территорию, где не стреляют снайперы, не взрываются мины и растяжки, мгновенно теряли чувство бдительности. Этому немало способствовала яркая реклама ночных городов, изобилие коммерческих киосков, доступность и близость ярко накрашенных женщин.

Олег Воронцов, начальник санчасти 3-й комендантской роты, возвращался в родной Саратов. Позади остались шесть месяцев походной военной жизни, полные грязи, крови и страха. Впереди ждали долгожданная академия и любимая жена. Все складывалось удачно, Олег был жив, в кармане лежали деньги за последние два месяца, и если бы не запах немытого тела, преследующий его всю дорогу, жизнь можно было бы считать вполне сносной. До поезда оставалось более пяти часов, по вокзалу бродили пьяные контрактники, в углу кто-то всхлипывал, скрежетал зубами и ругался матом.

Олег решительно встал, бросил на скамью газету, рекламирующую женские прокладки и памперсы. Удивительно, но телефон-автомат работал. В этом городе жил бывший старшина роты, прапорщик Сологуб, уволившийся по ранению, и Олег от нечего делать решил ему позвонить.

Сологуб, как всегда, был немногословен:

— Ну? — спросил он в телефонную трубку.

— Игорь, это Воронцов.

— Ты где?

— Я на вокзале, жду поезд.

Сологуб немного подумал:

— Значит, так: сейчас выходишь из вокзала, с правой стороны будут стоять ларьки. Подойдешь к крайнему справа, там вывеска «У Максима». Берешь водку, садишься в тачку и едешь ко мне. Поднимаешься на третий этаж, записывай адрес. Звонить не надо, дверь открыта. Через двадцать минут жду. — Сологуб подумал и добавил: — Когда будешь брать водку, скажи, что для меня, а то увидят в форме, всучат какую-нибудь отраву. Вашего брата здесь уже немало похоронили.

Последняя фраза неприятно резанула слух, но отступать было поздно, и Олег, взвалив на плечо спортивную сумку с игривой надписью «Playboy», пошел к выходу. Пожилой милиционер со спаренными магазинами на автомате безучастно посмотрел ему вслед.

Через двадцать пять минут частник затормозил свой воняющий бензином «жигуленок» у серого пятиэтажного дома с темным подъездом. Прыгая через две ступеньки, Олег стал подниматься на третий этаж. Свет в подъезде не горел, воняло кошачьей мочой, и Воронцов даже засмеялся про себя, так это напоминало офицерскую общагу, где он жил с женой. Видно, все российские города похожи друг на друга, как две капли воды.

Дверь в квартиру и в самом деле была не заперта. Олег переступил порог и остановился в нерешительности. Квартира была запущена и напоминала скорее ночлежку, а не жилье. В прихожей валялась разномастная обувь, какая-то одежда, по комнате плавал табачный дым. Раздался голос Сологуба: «Олежка, проходи». Воронцов, не разуваясь, прошел в комнату и увидел прыгающего ему навстречу старшину. Левая штанина ампутированной ноги была застегнута булавкой. Обнялись. Сологуб откинулся в кресло:

— Олег, тебя мне сам бог послал. Представляешь, с утра ни капли, настроение паршивейшее, хоть в петлю лезь. Только тебе придется на кухне командовать. Сам видишь, из меня домохозяйка плохая.

Старшина незаметно смахнул с лица пот. Воронцов понял, что Сологуб не просыхает, наверное, со дня своего возвращения. Уже проклиная себя за телефонный звонок и этот визит, он достал из сумки водку, колбасу, консервы. Нарезал толстыми ломтями хлеб и колбасу, свернув с бутылки пробку, налил в стаканы.

— Давай, Игорек, накатим по соточке, потом я с твоего разрешения окунусь в ванной, а то провонял потом, как скаковая лошадь.

Звонко чокнулись стаканами, проглотили обжигающую жидкость.

Стоя под струей воды, Воронцов чувствовал, как под действием воды и спиртного уходят страх и усталость, тело и мысли становятся легкими, жизнь начинает казаться прекрасной, будто не было смертей, болезней, крови, холода, страха. Прошлое казалось сном. Не было войны в двухстах километрах от этого прекрасного города, не было оторванных рук и ног. Он никогда не держал на руках простреленную снайпером голову Сашки Веретенникова, не собирал в разорванный живот окровавленные кишки незнакомого чеченского пацана, подорвавшегося на собственном фугасе.

Когда он, растираясь полотенцем, вошел в комнату, то понял, что Сологуб зря времени не терял и успел пропустить еще стаканчик. Опять выпили — теперь за встречу. Будто стараясь наверстать время вынужденного молчания, старшина спешил излить душу:

— Ты знаешь, Олег, я ведь уже три месяца пью беспробудно. Веришь, протез заказать некогда. Деньги, что с войны привез, все пропил, жена ушла, друзья нормальные забыли. Заходят сейчас пьянь и рвань да еще те, кому выпить негде. А я рад, нальют мне стаканчик, и вроде жить становится легче.