— Ой, ты ударилась пальчиком, у тебя кровь идет, — сказала она и достала что-то из-за пазухи, Бьярни не разглядел, что это было — всегда висевшее у нее на шее, на шелковой нитке, и, присев на колени, потерла этим волдырь.

Девочка стояла молча, но Бьярни видел, что она дрожала и другой рукой, за спиной, делала знак рогов, защищавший от сглаза.

Ангарад потерла каждый волдырь по очереди и спрятала вещь за пазухой. Затем она взяла лицо девочки в ладони и заглянула ей глубоко в глаза.

— Морской зверь заберет их еще до новой луны, — сказала она.

Девочка замерла на мгновенье, а потом вырвалась из ее рук и убежала.

— Она выставляла пальцы рогами за спиной, — сказал Бьярни.

— Я знаю. Ничего, волдыри скоро пройдут.

Однажды, почти в самом конце лета, Бьярни возвращался вверх по течению реки с рыбалки на озере с парой жирных пятнистых форелей. Дул слабый, но холодный порывистый ветер с дождем, и он беспокойно следил за погодой, потому что скоро предстояло собирать ячмень. Из хижины донесся жалобный звук, как будто больной ягненок пытался блеять и задыхался. И другой звук, глухое ритмичное бормотание — это Ангарад занималась врачеванием, отмеряя что-то своими диковинными латинскими молитвами.

Он остановился в дверях, потому что Ангарад не любила, когда за ней наблюдали в такие минуты. Но она, кажется, не заметила его, как и женщина, которая сидела у огня, склонившись над ребенком, лежавшим у нее на руках, словно хотела снова укрыть его в себе. Комнату наполнял густой и едкий запах, кастрюля тихо кипела на огне, а рядом стоял горшок с чем-то темным и жирным.

— Pater noster [98] … — бормотала Ангарад, следя за кастрюлей. Она сняла кастрюлю с огня, когда та вскипела, и опять начала: «Pater noster…».

Женщина раскачивалась, будто уже горевала по покойнику.

Ангарад закончила молитву и отодвинула кастрюлю в сторону.

— Не нужно так, — сказала она. — Если сделаете то, что я скажу, ребенок не умрет.

Как только кастрюля немного остыла, она вынула оттуда мокрый пучок листьев.

— Теперь снимите с него накидку и держите его.

Она разложила горячие листья на грудке ребенка, который еле дышал, и он перестал хныкать, чихнув от испарений. Она перевязала его чистыми полосками ткани и укрыла полами накидки из оленьей шкуры, в которую он был завернут. Затем налила что-то в небольшую склянку, закупорила ее деревянной пробкой и дала женщине. К этому времени они уже стояли на пороге, и Бьярни отодвинулся, чтобы дать женщине выйти.

— Давайте ему настой как можно чаще, — сказала Ангарад. — Это собьет жар. Ему нужно тепло и покой. А завтра я приду. Не приносите его сюда в такой ветер. Я сама приду.

Женщина молча кивнула и, укутав ребенка своей накидкой, ушла.

— Может, им лучше заночевать у нас? — спросил Бьярни, войдя в дом и положив свой улов.

— Конечно, но она ни за что не согласится быть здесь после захода солнца. Так она спасет его бессмертную душу, даже если погубит тело.

И невыразимая горечь, с которой она это сказала, вдруг разозлила его так, что ему захотелось кого-то ударить.

— Не ходи, — сказал он на следующее утро, когда она собрала вещи и накинула на себя плащ.

— Я должна, — ответила она. — Иначе ребенок может умереть.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет! Не уходи далеко от дома, ты можешь понадобиться Гвину. Он совсем ослаб за эти дни.

Бьярни стоял на просеке и смотрел ей вслед, удивляясь, почему он должен повиноваться этой девчонке в штанах, как будто она леди Од. И когда она скрылась из виду, он услышал глухое мычанье — Гвину что-то понадобилось. Нахмурившись, он вернулся в дом.

Старик уже позавтракал овсянкой и, скорее всего, хотел пить, или у него скомкалась подстилка, или он опять обделался; но оказалось другое. Его лихорадочный взгляд перебегал с Бьярни на дверь и обратно. Он замычал, пытаясь что-то сказать, и так старался выговорить слово, что его мычание больше, чем когда-либо, походило на речь.

— Иди.

— Успокойся, отец, — сказал он. — Я пойду. Хунин останется с тобой.

И обернувшись к огромному псу, который стоял рядом, тихо виляя хвостом, велел:

— Сиди здесь и жди.

Выходя из дома, он услышал недовольное скуление. Пес привстал, умоляя его взглядом и хвостом.

— Сторожи, — сказал он, и Хунин уселся обратно, недовольно вздохнув.

Бьярни вышел за ворота и пошел вниз, вдоль посевов ячменя, к краю долины. Он никогда еще не был в долине, но, охотясь, часто бродил вокруг нее и дорогу знал хорошо. Вскоре, спускаясь с холма над ольховником, он увидел неподалеку Ангарад и замедлил шаг. Пока что он не хотел тревожить ее. Главное, не упускать из виду…