— Я уверен, проскочим! Впереди нашего эшелона пойдут два поезда с балластом и аварийная бригада.

Скрипка замерла, потом заворковала на басах. Пророкотал молодым, весенним громом и барабан.

— Партизаны взорвут первый, может быть, даже и второй эшелон. — А наш проскочит вслед за ним.

— Тем более, я сегодня хочу к девочкам.

— Мы уже не имеем времени. Через два часа поезд отойдет.

Вдруг толстый встрепенулся, быстро обернулся.

— А? Что это значит?

— Не бойся, не выстрел, — успокоил его тонкий. — У скрипки лопнула струна.

Гриша огорченно опустил смычок и, подбежав к хозяину, попросил разрешения сбегать за струной.

— С этого дня держи запас струн при себе! — коротко приказал хозяин.

Оставив скрипку, Гриша побежал по улочкам, где не было патрулей, к домику на берегу Мухавца.

…Через час к железной дороге Брест — Пинск устремились две партизанские группы подрывников. Одна — из отряда «Смерть фашизму!», другая — из «Буревестника», стоявшего по другую сторону пути.

Целую неделю в Бресте только и разговору было, что о крушении эшелона особого назначения. Больше всего об этом говорили в ресторане сами немцы. Гриша слушал эти разговоры, радовался и в то же время волновался, не узнают ли о нем, а главное — об Анне Вацлавовне и Олесе.

Дни и ночи он играл. Ночью — в ресторане. А днем — в своей каморке, разучивал что-нибудь новое.

— Высох, черный стал, как сама скрипка! — сокрушалась Анна Вацлавовна, которая заботилась теперь о нем, как родная мать, и при каждой встрече старалась чем-нибудь покормить. — Потерпи немножко. Еще немножко…

Морочане еще спали, когда в село на большой скорости ворвалась автомашина, из которой неслась песня:

Машина буйным вихрем промчалась в конец села и с ураганным ревом мощных усилителей вернулась назад.

— Катеринка!

— Тикайте! Катеринка! — там и тут раздавался в селе крик перепуганных людей.

Страшные слова принесла в Морочну война!

Расстрел!

Виселица!

Катеринка! — Символ неволи и рабства.

Разухабисто крикливую песню фашистских «вербовщиков» почему-то прозвали «Катеринкой». С этой песней вот уже несколько месяцев по украинским селам ездят немецкие «вербовщики». Разукрашенную плакатами автомашину сопровождают тяжелые крытые грузовики со специальной полицией. Обычно грузовики потихоньку подкатывают к селу с двух сторон. Полиция оцепляет спящее село. И тогда на улицу влетает «Катеринка». Мощные динамики заглушают крики несчастных да посвист дубинок, которыми выгоняют из подвалов, сараев, из разных укромных уголков застигнутых врасплох юношей и девушек.

Услышав «Катеринку», дед Конон тоже вышел из дому. Остановился у калитки.

По улице два местных полицая вели мокрого с ног до головы парня с закрученными за спину руками. Конон Захарович узнал сына лесника, Тимоха. Сам лесник в Красную Армию ушел добровольцем. А сына не взяли из-за плохого зрения. Теперь он работал лесником вместо отца. Но фашистские «вербовщики» не разбирались, хватали всех физически сильных парней и девушек.

Тимох, видно, ожесточенно сопротивлялся, когда его ловили: рубашка разорвана от плеча до пояса, кровь заливала лицо. Он то и дело встряхивал головой, чтобы мокрые черные кудри не падали на свежую рану.

Следом бежала его мать, совсем еще не старая женщина, но сегодня как-то странно перекошенная. «Судорогой свело ее от перепугу», — подумал Багно. Она все пыталась ухватиться за сына. И не кричала, не голосила, а только удушливо всхлипывала:

— Тымих! Сынку! Тымих! Сыночку!

А «Катеринка» горланила на всю окрестность: «Вставай, пидымайся!..»

Из соседнего двора вышел Сюсько с огромным псом на поводу. Дед Конон вздрогнул всем телом, узнав пса, которым его пытали… Сюсько остановил полицаев, ведших сына лесника.

— Чего он мокрый? — спросил Савка. — Отрезвляли?

— В колодце прятался, — ответил один полицай.

А второй взахлеб доложил коменданту, как было дело.

— Вошли мы в дом, а он — шмыг в окно. Я — за ним. Он — в сарай. Я — туда. А он из сарая выскочил и как сквозь землю провалился! Я — шасть по двору. Да так вроде бы и нечаянно заглянул в колодец. А он там. Кричу: «Вылезай!» А он нырнул в воду — и не видно. А тут еще мать подбежала орет: «Загнали хлопца! Утопили!» Я огрел ее прикладом по горбу. Пока она очухалась, мы багром достали этого утопленника!