«Налетела бы милиция!» — стиснув зубы, подумал Гриша.

Он не просто думал о милиции, а мысленно перенесся к деревянному дому районного отделения и, глядя на вывеску, как на икону, молил, уговаривал начальника скорее догадаться и прискакать на Чертову дрягву. Но вокруг, насколько видел глаз и слышало ухо, не было ни топота скачущих коней, ни говора людского, ни даже птичьего щебета.

Ехидно улыбаясь, Левка вошел в борозду, сел на свежий пласт против деда и нарочито громко спросил:

— Ну, как без панов, без хозяев?

Надо было бы смолчать, уклониться от прямого ответа. Но дед Сибиряк не умел притворяться, криводушничать.

— Обходимся. Обходимся, — в тон Левке ответил он.

— Не радуйся! — злобно процедил Левка. — Не долго вам пановать, гонять нас по корчам!

Только теперь дед Конон заметил Барабака, стоявшего в лозняке, опершись на винтовку, приставленную к ноге. Барабак смотрел в сторону села, видно, караулил своего напарника.

Тут дед Конон испугался еще больше. Ни разу в жизни он не был в таком безвыходном положении, как в эту минуту.

Безоружный встречался с медведем. В болотистом лесу напоролся когда-то на разъяренного подстреленного кем-то дикого кабана и целую ночь уходил от него, по веткам перебираясь с дерева на дерево. Да чего только с ним не случалось! Но каждый раз в сознании оставалась хоть маленькая надежда на спасение. А сейчас не было никакой надежды остаться в живых, а главное — спасти внука. Весь район знал об изуверстве бывшего графского стражника Барабака и его сподручного Левки Гири, которые после бегства панов занялись бандитизмом.

— Ты, хлопец, иди погуляй, — повелительно сказал Левка Грише. — Мне с дедом потолковать надо.

Гриша хотел возразить, но в горле все еще стоял сухой шершавый ком. Не в силах что-нибудь произнести, он отрицательно мотнул головой в знак того, что никуда не уйдет, и заслонил собой деда.

— Убирайся! — Левка нахмурился и вынул из-за пояса большой черный пистолет.

— Да бог с тобой, Левко! Что хлопец понимает? — кротко заговорил дед Конон. — Иди, Гриша, не бойся: на такого старого дурня пан пожалеет патрона.

Левка ухмыльнулся и победно глянул на Барабака. А дед тем временем подтолкнул Гришу и, строго посмотрев в глаза, шевельнул длинными седыми бровями: в сторону села, мол, беги.

Гриша направился было к лозняку, но Левка крикнул:

— Погуляй с паном Барабаком, а то ему скучно одному.

Пришлось подчиниться.

Когда Гриша отошел, Левка тихо, зловеще пробурчал деду Конону:

— Верни моей матери корову.

От сердца у деда Конона сразу отлегло. Раз такое требование, значит, не убьет. Он задумчиво почесал в затылке и развел руками, будто советовался:

— Я думаю, не возьмет ее Одарка. Знает, что корова моя.

— Нет, моя! — настаивал Гиря.

— Твоей она была всего неделю. Не знаю, за что ее пожаловал тебе пан, — отвечал дед, не глядя на бандита. — А я ж сам ее выкормил, можно сказать, на руках вынянчил.

— Мы не на сходке. Отведи корову матери, и все! Да! Еще вот что скажи, Сибиряк: правда, что ты подговариваешь людей, чтоб осушить Зеленый клин?

— А чего ж тут такого? Конечно, надо осушить его. Когда-то ж это была пахотная земля. Да еще какая! Жито стояло, что твой камыш!

— Та-ак… И осушить его можно только колхозом? — Левка подмигнул: мол, видишь, как я все знаю.

— Ты что ж, и на собраниях бываешь? — натянуто улыбнулся дед и посмотрел на Гришу, который стоял довольно далеко, но по настороженности было видно, что все слышит.

— У меня везде глаза! — хвастливо ответил Левка. — Так вот, чтоб до новой весны о колхозе больше ни слова. А пока колхоза не будет, то и за болото вы не возьметесь, это как пить дать.

— Да чего ты так печешься об этом болоте?

— Я купил его у пана. Половина Зеленого клина, от грудка Соловья до леса, все это теперь мой сенокос. Мой! — И, воровато посмотрев по сторонам, Левка понизил голос: — Скоро все изменится. Украина будет самостийной, ни от кого не зависимой. Панами будем мы. Ясно? — Левка пошел. Но обернулся и добавил: — Ты, конечно, заяви, что видел меня, — и глумливо ухмыльнулся. — Может, по следу поймают…

Гриша вернулся пристыженный: ему было досадно, что не сумел убежать от Барабака. Но дед словно не замечал его переживаний. Он по-прежнему сидел на плуге и печально смотрел вдоль глубокой, ровной, как струна, борозде.