Они растянулись вдоль тропы. Впереди шли дедушка и оу баас – с такого расстояния невозможно было отличить их друг от друга. В нескольких шагах за ними шел Блэйн. Он держался позади, чтобы старики не переутомились. Остальные небольшими группами и поодиночке растянулись по всей тропе. Женщины сильно отстали.

Он набрал полную грудь воздуха и закричал. Женщины остановились и оглянулись.

– Стойте! – кричал он что было мочи. – Стойте!

Одна из женщин помахала ему – вероятно, это была Мэтти, – и они пошли дальше. Они не узнали его и не расслышали приказ остановиться. Решив, что это еще один дружелюбно настроенный гуляющий. Шаса терял время: старики были уже под самой вершиной.

Шаса начал подниматься, напрягая все силы, перепрыгивая через неровности, заставляя себя забыть про боль в легких и немеющие от усталости ноги, продвигаясь вверх за счет одной только силы воли.

Тара оглянулась, когда он был всего в десяти футах за ней.

– Шаса! – воскликнула она радостно, но удивленно. – Откуда ты…

Он пробежал мимо нее.

– Не могу останавливаться, – выдохнул он и, продолжив подъем, миновал Анну, затем мать.

– В чем дело, Шаса?

– Потом!

У него не было воздуха на слова, все его существование сосредоточилось в немеющих ногах, пот заливал глаза, мешая смотреть.

Он увидел, что старики и Блэйн уже под самой вершиной, и снова остановился и попробовал крикнуть. Послышалось только болезненное сипение, и у него на глазах дедушка и оу баас исчезли на вершине. Блэйн шел всего в двадцати шагах за ними.

Выстрел был приглушен расстоянием, но Шаса узнал отчетливый, резкий щелчок «маузера».

У него откуда-то появились новые силы, и он помчался вверх по склону, перепрыгивая с камня на камень. Единственный выстрел эхом повторялся у него в голове, и он расслышал чей-то крик, а может, это был шум дыхания и рев крови в его ушах.

Манфред Деларей всю ночь пролежал в укрытии. На рассвете он встал, помахал руками, сделал несколько наклонов и поворотов, чтобы размять мышцы и прогнать холод, который сквозь толстое пальто проник до самых костей. Отойдя на несколько шагов, опустошил мочевой пузырь.

Потом он снял пальто и свитер – и то и другое было куплено у старьевщика на Параде [97] . На них не было никаких ярлыков, и проследить происхождение одежды не представлялось возможным. Манфред свернул их и спрятал под камнем. Потом вернулся в свое убежище и лег на брезент. Несколько травинок закрывали поле зрения, он сорвал их и прицелился в начало тропы.

Цель он видел ясно, ничто ее не загораживало. Манфред послал патрон из магазина в затвор «маузера», на глаз проверил, как тот лег на место, и передернул затвор.

Снова прицелился и на этот раз зацепил пальцем задний курок. Послышался легкий щелчок. Большим пальцем Манфред отвел предохранитель и положил ружье на брезент перед собой.

Лежал он совершенно неподвижно, терпеливый, как леопард на дереве над водопоем, – живыми оставались только желтые глаза. Ни на мгновение не расслабляясь, он позволял часам проходить.

Это произошло с внезапностью, которая застала бы другого наблюдателя врасплох. Ничто не предупредило Манфреда – ни голоса, ни звуки шагов, слишком велико было расстояние. Неожиданно в начале тропы показалась человеческая фигура – силуэт на голубом небе.

Манфред был готов к этому. Одним гибким движением он поднес ружье к плечу, и его глаз привычно посмотрел в прицел. Настраивать прицел не требовалось, изображение человека мгновенно появилось в поле зрения, увеличенное и резкое.

Это был старик, худой, узкоплечий, в белой рубашке с расстегнутым воротником, в пожелтевшей от старости шляпе. Его серебристая бородка сверкала на ярком весеннем солнце. В неподвижном перекрестье прицела оказалась узкая грудь, на ладонь ниже треугольника расстегнутого ворота. С ног не сбивать, решил Манфред, бить в сердце.

Он спустил курок. Грохот ударил по барабанным перепонкам, а ложе – в плечо.

Он видел, куда попала пуля. Она пробила белую рубашку на тощей старой груди, и прицел настолько обострил зрение Манфреда, что он видел, как вышла пуля. В длинной полоске крови и обрывков плоти, похожей на перо фламинго, она вылетела из спины старика; тело упало на траву, но облако крови осталось, оно еще тысячную долю секунды висело в утреннем воздухе, потом опало.

Манфред вскочил и побежал. Он заранее прошел весь путь отхода к «моррису», а свирепое возбуждение придавало силы и резвости его ногам.

Кто-то у него за спиной закричал – жалобно, удивленно – но Манфред не остановился и не оглянулся.

Шаса бегом поднялся на вершину. Два человека склонились к телу, лежавшему на траве в стороне от тропы. Они посмотрели на Шасу. Лица у обоих были потрясенные.

Шаса бросил взгляд на тело, лежавшее ничком. Чтобы образовалось такое массивное выходное отверстие, стрелять должны были пулей дум-дум. Она проделала в груди яму, в которую он мог бы вставить оба кулака.