Он не спрашивал, любит ли она его еще, боги не задают подобных вопросов.

В звезды он не годился, но примером мог быть поучительным; иногда посреди безмятежных радостей, которым предавались боги, или когда похоже было, что они забывались, Зевс показывал им Титона: «Полюбуйтесь, вот вам бессмертный смертный!» Кто содрогался тогда, а кто и смеялся, звонче всех светлейший из богов Аполлон. Сестра его Артемида и смотреть-то боялась. Титон, шелудивый, с одеревенелыми ушами, одеревенелым носом, одеревенелым органом, Титон выкаркивал свою неутолимую тоску.

Со временем он всем надоел и как потеха. Седьмая Троя. Восьмая. Они перестали его кормить.

Титон иссыхал изнутри; влажной в нем осталась одна слюна, бежавшая из одеревенелого рта. Ногти — вот единственное, что еще росло у него. И пронзительны были его голодные вопли. Иногда Астрей просовывал ему в продолбленное окошко горшочек с нектаром.

Слюна его со временем стала вонючей; вонь проникла сквозь деревянную преграду и достигла в конце концов Эос. Совсем сбагрить его с рук? Аид отмахнулся: это не тень. На Олимп? Не может быть речи! Ни на земле, ни на море никто не хотел принять его, ни в горах, ни на островах. Утопить? Возмутились волны.

Запах гнили по утрам; невыносимо. Гнилостный воздух распространял болезни и лихорадку, нагонял лихие беды: матери предавали детей, братья алкали крови друг друга, хозяин убивал гостя. Даже в стане богов разразилась чума.

Тогда Зевс наведался к мойрам.

Просил их изменить свое установление — не то судьба запутается в собственной нити. И ужасные милостивые сестры согласились: Титону позволено будет умереть, если только он сам того пожелает.

Но Титон не желал умирать!

Голос его превратился в дуновение ветерка, но то было дыхание вечности: он жил, он любил утреннюю зарю. Пусть убедится: он еще мог целовать! И мог еще дать ей счастье, пусть только прижмет его к себе покрепче. Вся его немощь оттого лишь, что она его избегает. Разве не помнит она, каким он был? Сильным, страстным. Неужели она думает, что такое проходит? И он призвал Афродиту.

Та явилась — единственная, кто не боялся Титона и не смеялся над ним. Она наклонилась к нему и говорила с ним, и он услышал ее и понял.

И в конце концов согласился: провести одну ночь с Эос, а к утру умереть от ее поцелуя.

Ах, этот вонючий слюнтяй — Эос содрогнулась. Отшатнулась. Она не может. К тому же ей пора идти провожать Ночь. И тогда Афродита повторила свое проклятье.

Хотя содеянное наконец Зевсом, в общем-то, нарушало запрет, сестры посмотрели на это сквозь пальцы. Он превратил Титона, одного из бессмертных, в цикаду, в крошечное существо из породы тех, что вожделенно потирают по утрам своими ссохшимися, одеревенелыми ляжками. И цикаде послано исполнение желаний: каждое утро является Эос; о, дуновение ее шафранного платья, ее запах, роса, розовость ее перстов! И произошло то, что должно было произойти: голос Титона снова стал звонким, тело гибким, глаза пылающими, как золото, сердце крепким, а сила неутомимой.

Девятая Троя, десятая, а на ее развалинах — пение цикад.

Даже на Олимпе слушают его с удовольствием, особенно Ганимед, а иногда внимают ему и сами мойры. И тогда серые лица их делаются светлее и они разминают железные руки.

Одна лишь утренняя заря не слушает его. Проклятье Афродиты отшибло у нее интерес ко всему, кроме одного — тела спящего смертного. Давно уж утратила она всякий стыд, небесная блудница, презираемая всеми, непостоянная, ныряющая в постель ко всем без разбору, не брезгающая даже незрелыми отроками. Каждое утро она ложится к новому любовнику и бежит от него прежде, чем он проснется. И тогда ему снится самый розовый сон его жизни. То час исполнения желаний, но да остережется он возжелать бессмертия.

Перевод Ю.Архипова

Что предшествовало тому, не все ли равно?

На десятом году Зевс-громовержец притомился от непрерывной бойни и принял решение о победе Трои. Почему Трои? Опять-таки, не все ли равно? Он никому не обязан давать отчет, быть может, все дело лишь в воспоминаниях… Рассказывают еще о чьей-то ласковой руке, что гладила его бороду, прося его о чем-то; возможно, так оно и было, а может, и нет, ведь единственное, что имело силу, — его воля.

Он уселся на вершине горы Иды (по правую руку — Троя, по левую — корабли ахейцев) и приказал богам, затесавшимся в ряды сражающихся простых смертных, покинуть поле боя и положиться на волю рока, что в образе трех ужасных мойр, одетых в белое, парит меж холодных звезд. Мойры не имели ничего против того, чтобы повеление божественного властелина возобладало — если до наступления вечера никто ему не воспротивится. Довольно страха и беспорядков, которые напускают боги, теряя достоинство вопреки собственному могуществу, — победа за Троей!

Все это началось здесь, на горе Ида, когда троянский царевич, пасущий стада Парис, пренебрег милостью Геры и обещаниями Афины и присудил яблоко Афродите, Прекраснейшей; здесь, на горе Ида, должны и кончиться раздоры, и вечер кровавого дня, утро которого, возвещенное петушиным криком, отозвалось в скрежете железа, должен окончиться миром, продиктованным божественной волей. Зевс приказал, боги повиновались. Они покинули поле брани; Посейдон сделал это последним и, прежде чем опуститься в морские глубины, еще раз напутствовал греческий флот, издав рык, равный реву тысяч быков. Гера, глядя из своей опочивальни, видела, как он, кружась и пенясь, шел ко дну, и наблюдала, как захлебнулась атака греков, а еще она видела Зевса в роще на Иде, сидящего у скалы в тени вяза, упершись руками в расставленные колени.