Они приближались к Олимпу.

— Что такое в нашем племени тебе не ясно и заставляет так задумываться?

— Мне трудно это выразить, отец, — отвечал Аполлон. — У меня такое чувство, будто мы живем только наполовину, не по-настоящему. Я знаю, это звучит смешно. Я ищу точные слова, но не нахожу их.

Они опустились на Олимпе. Дворец сиял и сверкал зеленовато-золотым блеском, а перед ним стояли боги в золотых шлемах на черных и светлых волосах. Появилась и Деметра, недоставало только Аида.

Гефест заковылял навстречу Зевсу.

— Царь, дворец готов, — доложил он.

Зевс кивнул. Он стоял, осиянный блеском золота, смотрел на дворец, но не видел его, слушал слова, но не слышал их.

— Ты сказал, что нам чего-то не хватает, — обратился он к Аполлону. — Чего же именно?

— Не знаю, отец и царь, — отвечал Аполлон. — Одно могу сказать: чего-то иного.

Прометей не медлил, и ему недолго пришлось искать Амалфею, двадцать девятую по счету. Коза радостно выскочила ему навстречу и тут же пригласила поиграть с тремя ее младшенькими, в самом деле премилыми козлятками. Прометей пытался ей объяснить, чего от нее хочет, но это было трудно, почти невозможно. Легко ли сказать по-козьи — ведь Амалфея на языке титанов не говорила и, кроме своего родного наречия, лишь немного понимала воробьиное, львиное, волчье и овечье, — так легко ли по-козьи сказать: «для оживления глиняного товарища»? «Экки-мее-мееки», — сказал для начала Прометей, то есть «такой, как я». Тогда Амалфея прыгнула на него и пыталась дохнуть ему в нос, так что ему пришлось в конце концов изобрести слово-чудовище: «эккитэккинеемеебыыстреехекхекнекнекмеенеемеремеремекмекмек», которое означало: «те, которым надо двигаться, да побыстрее, а они лежат, как мертвые». Правда, добрая Амалфея и после этого объяснения не очень-то уразумела, что ей, собственно, делать в стране, где «не найдешь и листика пожевать», но поскольку просил ее Прометей, а не кто-либо другой, то она лишних вопросов не задавала и позволила ему взвалить себя на плечи и перенести по воздуху через пустыню.

Полет проходил трудно.

— Только не урони меня, — мекала Амалфея, — только не урони! Не забирайся так высоко!

— Не беспокойся, Амалфея, и помалкивай!

— У меня голова кружится, Прометей!

— Закрой глаза!

— Но тогда я ничего не увижу! Лети пониже!

Прометей исполнил ее просьбу.

— А голова все кружится. Я ведь не орел! Еще ниже!

— Я уже задеваю ногами песок.

— Мек, мек, змея! А повыше нельзя? — И сразу опять: — Мее-мее-хекк! Не так высоко, мее, мее, опять голова закружилась!

Однако в конце концов они целыми и невредимыми опустились в ров. Гермес уже ждал их. Он разбил высохшие фигуры и натаскал с того места, куда ударила молния, новый запас глины. Примешал к ней и немного песку — для укрепления костей и зубов.

Они принялись мять и месить.

— А мне что делать? — спросила Амалфея.

— Немного подождать и не шуметь, — попросил Прометей. Он знал, что его просьба почти невыполнима, а потому просил настоятельно.

— Да тут можно умереть со скуки, — возмущалась любопытная коза. — Ну и пустыня! Песок и песок! Ты прав был — ни листика зелененького! — Но потом она набралась терпения и стала молча ждать, а Прометей с Гермесом тем временем вылепили из глины мужчину и женщину.

— Не забудь соединить носовые проходы с глоткой, — напомнил Гермес, обтачивая локтевые суставы. — Первым своим фигурам ты сделал их слишком узкими.

— Мы разве будем дуть им в нос?

— Конечно, а как же иначе? Каждый в одну ноздрю, ты в правую, Амалфея — в левую. А теперь — внимание! Цвет их становится оливково-желтым! Сюда, Амалфея, скорей, скорей, скорей! Вдохните глубже, не кашляйте, так, хорошо! Минутку! Еще минутку — дуйте!

Амалфея принялась дуть в левую, Прометей в правую ноздрю глиняного болвана, и по его телу тотчас прошла дрожь, зашевелились пальцы ног, задергались губы, засопели ноздри, нижняя челюсть задвигалась вправо-влево, вверх-вниз, с хрипом начала подниматься и опускаться грудь, просочилось дыхание, затрепетал живот, сжались и разжались кулаки, на лице выступили капельки пота, волосы заблестели, увлажнились губы. Глиняное существо заморгало, приподняло веки, но, впервые взглянув на свет, с ужасом прикрыло глаза рукой и, застонав, стало трепыхаться и корчиться.

Амалфея испуганно отскочила в сторону.

— Мее-мее-мек! — неодобрительно замекала она. — Бее-бек! Он бьется, бьется! Мек-мек-мек!

— Не мекай, у него все наладится, конечно же, наладится, — воскликнул Прометей, — он просто испугался, что тут удивительного! Ведь он не понимает, что с ним происходит!

В упоении, с сияющими глазами склонился творец над своим созданием, которое от страха испускало сдавленные, гортанные крики, напоминавшие прерывистый лай. Так кричат заблудившиеся лисята, однако для Прометея эти звуки были слаще соловьиных трелей и внушительней грохота рождающейся звезды. С бесконечной нежностью погладил он оживающее существо по носу — оно чихнуло.

— Получилось! — вскричал Прометей, захлопал в ладоши от радости и начал прыгать с ноги на ногу, но Гермес схватил его за плечи и встряхнул.

— Приди в себя! — прикрикнул он. — Вторая ждет! Перестань плясать, тесто портится! Амалфея, сюда! Скорее делайте вдох! Да скорей же, Аид вас побери!

Прометей и Амалфея набрали в грудь воздуху, Гермес крикнул: «Давайте, давайте!», и они снова принялись дуть, титанов сын справа, коза слева, и вот второе существо задвигалось на земле. Оно трепыхалось несколько грациозней, не так боязливо, да и хныкало потише, но тоже прикрыло глаза руками, и лицо его выражало растерянность и страх.

— Привет вам, друзья, — произнес Прометей, — вот вы и с нами! — Руки у него дрожали, когда он воздел их, дабы произнести нечто особо торжественное, но голос его, взвившись до торжественно высокой ноты, вдруг сорвался. Счастье захлестнуло его, и он едва не задохнулся.

— Ну, а дальше что? — нетерпеливо спрашивал Гермес. — Здесь эти созданья хватит солнечный удар!

Мужчина и женщина лежали в изнеможении и легонько постанывали. Казалось, испуг они копят теперь внутри. Амалфея мелкими шажками подошла поближе. Любопытство в ней пересилило страх, а когда она услыхала, как эти двое похныкивают, ее растрогала их беспомощность. Ведь в известной степени это были и ее дети тоже. Как могла нежнее, она принялась своим длинным языком лизать ухо тому из двух, кто выглядел более запуганным. Это был мужчина, от щекотки плач его перешел в смех, но потом он снова испуганно вскрикнул, и все эти звуки слились в устрашающий вой. Вой этот испугал его еще пуще. Вне себя от страха, он заколотил руками и ногами и стукнул Амалфею по носу, а поскольку руки от лица он отнял, глаза его открылись, и, увидев прямо над собой рогатую морду, он из последних сил ударил еще раз и упал без чувств.