Это «между» — между Дунаем и небом — неописуемо, как один из тех переходов в ничто, которые Малларме пытался выразить словами… Может ли язык передать это, только этот переход, но именно его? Возможно, понадобились бы дни усилий, а что было бы достигнуто? Многое. Постижение того, на что способен язык.

Нет. Постижение того, на что способен ты, ибо язык может все…

Нет, не просто напиши, а поразмысли: правда ли, что язык может все? Отрицательные примеры напрашиваются сами: запахи, вкусы, градации тона, светотень, конкретные настроения, не поддающиеся описанию. Например, запах растаявшего гарцского сыра. Но язык Может передать его точно: «Запах растаявшего гарцского сыра»; это сказано вполне точно, однозначно; точное, вполне пригодное в практике сообщение; можно, например, заказать духи или дезодорант с этим запахом, который не спутаешь ни с чем. Но говорят, что это тавтология. Ты же видишь в этом метафору, но это уже твое дело. Найди ее только, и, если ты сможешь, ты ее найдешь. Язык давно свое сделал и обойдется без твоей метафоры.

С определенной точки зрения, но только с этой точки, Дунай кажется ограниченным тонюсенькой ниточкой белой пены, не имеющей, однако, ничего общего с той дымкой. Дымка висит над ней…

Для того чтобы Дунай показался голубым, нужно не только, чтобы небо было голубым и чтобы место было выбрано удачно, нужно еще, чтоб река застыла в неподвижности. Далеко, у противоположного берега, лодка и круги, расходящиеся от ее весел, совсем не видны, но они уже разрушают голубизну.

Вместо «голубой» можно было бы сказать: «Дунай, как он воспринимается глазом наблюдателя при неподвижной поверхности и безоблачном дневном небе». Разумеется, но это годилось бы только для определения голубизны предмета, обладающего свойствами зеркальности, голубизну колокольчика это определение не охватило бы. Но мы не говорим: «зеркало голубое», когда оно отражает небо! А про Дунай хочется это сказать. Следовательно, нам было бы необходимо еще одно, пока несуществующее прилагательное. Оно освободило бы Дунай от попреков, туристов лишило бы расхожего словечка, мужей — избитой шутки, отцов семейства — частицы их авторитета.

Подлетает чайка, она огромна, я мог бы поклясться, что она принадлежит к другой расе.

Различие между свойством как собственно принадлежащим (предмету, явлению) или кажущимся, возникшим в результате простого отражения, и закрепление этого различия различными словами было бы чрезвычайно полезно, особенно в эстетике. Например, различие между литературой социалистического содержания и литературой, которая только отражает социализм или вообще отражает отражение социалистического.

Гёте различает дело, которое возвеличивается словом, и слово, которое становится великим благодаря делу, как отличие между мифологией и мифологемой. Это его высказывание и еще одно сочинение Гердера помогли мне преодолеть кризис в работе над «Прометеем».

Сперва я хотел рассказать сюжет мифа о Прометее как сказку, и начало было у меня совершенно сказочным. Но этот материал невозможно воплотить в форме сказки. Мораль Кроноса должна отличаться от морали Зевса, и мораль их обоих — от морали Прометея принципиально, резко, а не постепенно. Но это разрушало сказку: путь Прометея от титанов через богов к людям нельзя было рассказать как сказку. Мне пришлось приблизиться к мифу.

Почему почти отмерла пейзажная лирика? Разумеется, описание природы из вторых или третьих рук, повторение давно преодоленных и не отвечающих действительности образов вызывает только досаду, но то же самое происходит с любой темой. Пейзаж большого города — вот возможное направление, но нам оно не подходит. У нас нет больших городов, есть только большие маленькие города (я говорю это в положительном смысле). Другая возможность — открытие того, как ландшафт становится жалким, гибнет, превращается в пустыню, становится свалкой (в широком смысле слова); поиски в этом направлении уже велись, например, Незвалом и Галасом, их элементы есть у Маурера. Ну, а возрождение ландшафта — может быть, это тема? Импульсивно отвечаешь: «Нет!» Вероятно, сразу возникает мысль о традиционном романтическом пейзаже? Но разве пейзажная лирика обязательно должна быть такой? Разве новые поколения не смогут создать тут нечто новое?

«Любая дорога верна, нужно только идти». Это слова Барлаха, я вспоминаю их постоянно и каждый раз снова сомневаюсь в их справедливости, вот и сейчас.

Ну хорошо, вот эта дорога: она идет вдоль берега, на расстоянии метров пятидесяти от него, — шириной примерно в метр, из утрамбованного светло-желтого мелкого гравия, который выглядит как бетон, но легко крошится, дорога идет вдоль последних домов деревни, ближайших к шоссе, упирается в это шоссе, которое проходит по верху холма. Иди же по ней…

Этот пример был задуман как шутливое доведение ad absurdum изречения Барлаха, но совершенно абсурдным образом Барлах оказывается прав: если пройти еще несколько сот метров по этой же самой дороге, дымка между водой и небом, которую ты не мог описать, отчетливо воспринимается как горная цепь, отчетливо расчлененная, довольно высокая и массивная, отчетливо возвышающаяся над рекой, отчетливо видная под синим небом, и становится совершенно немыслимым, что когда-то она могла быть дымкой.