– Продай квартиру, – пожал он плечами, взбалтывая бутылку с кефиром.

– Откуда у меня квартира?

– Н-ну, да…. Нет у тебя квартиры, – ответил сонный Паша и спросил: – Завтракать будешь? Омлет сделать?

– Кусок в горло не лезет. Деньги нужны. Надо где-то достать, украсть. Есть у тебя подработка?

– Что ж тебе неймется? Можешь подменить меня в киоске.

Паша уже месяц скучал продавцом в киоске на Новом Арбате. Вечером я пришел к нему в будку, стоявшую у магазина «Мелодия», и он показал мне свое хозяйство: склад презервативов, ящики с пивом, водкой, коробки шоколада и сигарет.

Потом подошел хозяин. Невеликого роста мужичок по кличке Калина в кожаном черном плаще, с цепью на голой шее и в тупоносых туфлях с толстенными подошвами. Он пристально меня осмотрел, как тушу в мясном магазине:

– Иди к черту, – заключил он. – Ты в киоске не поместишься. Ты слон. В киоск залезешь – весь товар наружу, или подавишь. Иди к черту. Слышал?

– Нет-нет, ничего выносить не надо, я помещусь! – залебезил я.

– Да ты сначала отбей себе башку.

– Чего?

– Башку себе пробей, может, поумнеешь, – пояснил коммерсант. – Иди к черту.

– Ну, пожалуйста, – попросил я. – Возьмите меня. Я честный малый, бухгалтерии обучен, память на числа хорошая, никакой калькулятор не нужен. Скажи, Паш?

Паша что-то пробурчал.

– Пошел вон, – уже менее уверенно сказал Калина.

– Испытайте меня, я отслужу, не пожалеете.

– Да не люблю я больших, как ты не поймешь, – взревел Калина и схватил меня за грудки, будто поднял сноп сена на вилах. Он внес меня, как штангу, в киоск и втиснул между прилавком и товаром. Я понял, что вдохнуть здесь глубоко не получится.

Потом Калина обмяк и, тяжело дыша, вымолвил:

– Весь брак на тебе, дылда. Всё, что помято и разбито, твоя вина. Понял?

– Так точно.

– Смотри у меня.

Так я и вписался в Пашкин пересменок. Работали мы по очереди – то днем, то ночью. Павел днем норовил оттрубить, но вечернюю смену иногда мы вместе отстаивали. Ниночка стала капризничать, и друг мой рад был исчезнуть из дома, чтобы, попивая пиво, с пользой скоротать аспирантскую судьбину за торговлей. В ларьке и около он наслаждался свободой и как-то даже влюбился в уличную клоунессу, выступавшую с пантомимой на Старом Арбате. Ради нее он стал щеголем: прикупил у костюмера в Театре Вахтангова клетчатые штаны и сюртук из реквизита, к ним котелок и медный монокль. Я видел его, обсыпанного пудрой, вместе с вымазанной белилами клоунессой, уплетавшей бублик с батончиком «Марс», на шоколадной корке которого оставалась светлая полоска цинка…

Зарабатывал я прилично, и что-то во мне переменилось. Мне нравилось рисковать ради мечты об освобождении Веры, сладкое бесстрашие теперь поворачивалось во мне второй натурой и расправляло плечи.

Торговали мы всем подряд, без специализации. Промтовары шли пополам с бакалеей – жидкокристаллические календарики, часы, теннисные мячи перемежались с продуктами, миндальным ликером, водкой, пивом. Скоро я увлекся торговлей, ибо дело оказалось азартным и прибыльным, понемногу я стал хитрить: иной раз чванливого барыгу не отпускал без обмана, но бедных не нагревал никогда. Если хотел толкнуть свой товар мелким оптом – платил Калине налог. И вообще не смущался, поскольку арбатское наше дело было наваристым и опасным. Грабили нас регулярно. В соседнем киоске торговал кандидат философских наук, специалист по марксистской этике; его подозрительно часто грабили. Приходит раз к нам хозяин его киоска, заплывший хромоножка Толян-Сафари (его кто-то по ошибке подстрелил на бандитском сафари: когда псов с привязанными к хвостам консервными банками выпускают из фур-гона в лес и по ним лупят вдогонку из стволов), и спрашивает:

– Не пойму я его никак, философа своего. Вот вас сколько чистили?

– В сентябре один раз. В августе тоже.

– А моего уже четвертый раз обувают дочиста. Схоронить, что ль, гада?

А иной раз выйдет из «Метелицы» проигравшийся бык – и шасть к киоску водочкой залиться. Злой, как кипяток: не понравится ему, как ты глянешь на него, – тотчас в амбразуру ствол сунет и давай базланить:

– Ну, ты где там. Я тебя сейчас в твоей коробчонке грохну.

– Не надо. Пожалуйста. Что я вам сделал? Хотите, всё отдам?

А тот не слушает, предохранитель сдвигает:

– Я тебя замочу сейчас. На колени.

Первый раз мне под дулом страшно не было. Страшно стало во второй. Пашка потом побежал, как был – в котелке, в туалет – в кафешку, где мы обедали горячими бутербродами и песочными пирожными-«орехами» с вареной сгущенкой, вернулся, откупорил коньяк и вытряхнул в глотку четверть.

– А если б он пальнул? Ну, скажи, а если б стрельнул? Да ведь я скоро отцом стану!.. Ужас-то какой, ужас, меня всего аж колотит. Нинка на сносях, а я трупак. Нет, ну ты подумай…

После того случая я притащил с пункта приемки металла поддон трехмиллиметровой толщины, и привинтил его к изнанке киоска, чтобы прятаться за ним, если начнется пальба.

Другой раз нас подставил сам Калина. Его киоск попал в пограничье между пересмотренными границами зон бандитского влияния. Однажды в один и тот же день к нам за мздой пришли два разных гонца. Мы долго с ними переговаривались, они стали нервничать. Пашка уже хотел их одарить, но я уперся, говорю: придет хозяин, вот с ним и беседуйте. Отстали кое-как, а когда явился Калина и выслушал, то побледнел и заорал: