Такую тоску на нас нагоняли эти поездки! Психиатрические лечебницы занимали опустошенные монастыри, старинные усадьбы, и вид запущенности, заброшенности некогда светлых и полных смысла и жизни мест приводил нас в уныние. Подъезжаешь, например, в Богимове к усадьбе Прончищева, где Антон Павлович Чехов писал «Сахалин», где Левитан едва не женился на Лике Мизиновой. Ставишь перед хозблоком машину, глубоко клюнувшую капотом, качнувшуюся на протекших амортизаторах. Заходишь внутрь позвать кого-нибудь на помощь и видишь в сангиновом сумраке огромный чан из помятой нержавейки и вокруг него сборище людей, оплаканных кистью Босха. Все они, исполненные каталептической замедленности, чистят картошку: крахмальные пролежни и грязные ленты очисток в пальцах с синевой под ногтями… Наконец я добивался криком, что на крыльцо выходил дежурный и протягивал в воздух морщинистый розово отсыревший перст, чтобы указать, как найти главврача. По дороге к его кабинету тяжко было повстречаться с больными, выпущенными на прогулку. Как правило, в загоне, огороженном покосившейся в опорах сеткой-рабицей, несчастные пациенты в серых вытрепанных робах бродили по кругу или сидели – кто в застывшей позе, кто в радостном возбуждении: беседует с соседом или с пустотой о чем-то очень важном. И при этом человеческий хоровод, оказавшийся на условной свободе, беспрерывно гудел, гудел странным пчелиным гулом.

Есть звуки, знакомые человеку. А есть такие, которые он слышит первый раз в жизни. Так вот этот подневольный гул был словно из другой галактики. Но мы понемногу смирились. Один раз, когда ездили под Черноголовку в монастырскую обитель, часть которой занимала областная туберкулезная лечебница для психических больных, пришлось на солнышке дожидаться главврача вместе с больными. И я вдруг заметил, что Пашка невольно принял точно такую же позу, в какой скорбно сидел сухой, небритый человек с правильными чертами лица и страдальчески сведенными бровями. Он сидел, зажав руки коленями, и Пашка сел рядом, и не то специально, не то невольно подчинившись весомости предъявленного человеческого материала, придал своему телу то же склоненное положение. Я сначала решил, что это издевка, и рассердился, но Павел объяснил, что ему так легче, он так – зеркально – выражает свое сочувствие этому человеку…

Я пожал плечами, а Пашка вдруг завелся. Он вскочил и заорал, что не выносит наши поездки, что ему давно уже дурно вот так отупело убеждать главврачей разгрузить наш «рафик» и проштемпелевать накладную… Я выслушал, и усадил его снова, и сел с ним рядом, точно так же, с зажатыми меж колен руками. Так и сидели мы втроем, и казалось мне, что, разделив тоску, мы ее умалили.

Через две недели я пришел к Роману Николаевичу, сдал стопку накладных и сказал, что усилия наши напрасны, потому что книжная гора в ангаре даже не уменьшилась.

– А, мой хороший, так ты всё возишься с этим… – Роман Николаевич, казалось, был удивлен мне, тому, что я всё еще даю о себе знать; а я вдруг осознал, что мне приятно то, что он вдруг стал ко мне на «ты». – Послушай, милый, это ничего, ничего, есть у меня к тебе дело поважней, – вдруг оживился Барин и, взяв мою руку в свою, стал ее поглаживать, что-то обдумывая…

В течение следующей недели я четырежды оказывался в постели Романа Николаевича, но так и не изобрел, как извлечь из него деньги. Не слишком сильная увлеченность с его стороны не позволяла мне эффективно капризничать, а искусство манипуляции мне было неизвестно. Мы ходили с Романом Николаевичем по ресторанам, были в опере и драмтеатре, но особенного блеска в его глазах я не замечал. Водил он меня с собой и по гостям. Однажды привел к старому своему знакомому, коллекционеру, божьему одуванчику с неожиданной наколкой на запястье в виде кошачьей лапки. Старичок называл Барина Ромашей, а меня дусей, подливал нам чай и обоих поглаживал по коленкам. Меня подташнивало, но мысль о наживе парализовала душу. Я холодно соображал, как втираюсь в доверие к этому старичку, как прихожу к нему в гости, и он, увлеченный мною, теряет бдительность. И тут я уличаю момент, душу его слегка, связываю по рукам и ногам и уношу с собой неведомые сокровища.

– А что у вас тут особенно ценное? – спросил я старичка-коллекционера, оглядывая его хоромы, заставленные краснодеревными комодами, буфетами, секретерами; стены, замощенные стык в стык картинами, среди которых узнавались и малые голландцы, и приторные маньеристские французы.

– Ценность какая? – переспрашивает старичок. – Ну, дуся моя, никак ты меня обчистить собрался?

– Брось, Матвей Михалыч, мой Петька мухи не обидит, – возразил Барин. – Он у меня работящий, послушный, не то что Ибица…

В тот день я как раз столкнулся утром с любовником Барина. Выходил от него и встретился у лифта. Я не успел отстраниться, как тот ударил меня носком ботинка по коленной чашечке и, пока я корчился, поперхнувшись болью, нагнулся ко мне, шепча:

– Прошмандовка стоеросовая, тварь подколодная, давалка грязная, еще раз тебя около увижу – распишу от уха до уха, поняла? Тоже мне, Серая Шейка нашлась…

Я стонал, не в силах двинуться с места. Тогда он треснул меня ребром ладони по шее и открыл дверь своим ключом.

Час назад я находился за той дверью и после ванной лежал завернутый в простыню, представляя, как бы я выглядел в саване. Я ощущал больную свою душу и смотрел, как, не глядя на меня, медленно одевается Роман Николаевич, как он росло поворачивается покатой своей спиной, неестественно белой, в родинках и омерзительно дрябло-гладкой, с холеными, с желтоватыми валиками на боках, перехваченных резинкой кальсон с надписью Calvin Klein. Роман Николаевич пользовался розовым маслом и обильно поливал им меня. Задыхаясь сейчас этим душным сытным запахом и вместе со вздохом выпуская в потолок струйку табачного дыма, я думал о том, как бы извлечь из старика денег. Мне так и не удалось добиться какого-то безрассудства с его стороны. Чувство напрасной жертвы приводило меня в отчаяние.

– Роман Николаевич, – сказал я отстраненно, – у меня большие проблемы в жизни… Не могли бы вы одолжить мне денег?

Барин замер, чуть скосив в мою сторону глаза.

– Сколько? – тихо спросил он.

– Вопрос жизни и смерти. Нужно тридцать тысяч. Долларов…

Роман Николаевич молчал. Он взял со столика пилочку для ногтей.

– У моей знакомой отца в тюрьму хотят посадить, адвокат говорит, что можно откупиться.

– А, понимаю, – пробормотал Роман Николаевич, – понимаю. – Он ненадолго вышел из комнаты.