Шрифт:
— Байки, так я и поверил! Чешуйчатый кит. Скоффин… Женщина, которая исчезает, а потом появляется вновь; да еще на сносях… — бубнил Фарман. — Нет, тут должно быть объяснение! Хотя, возможно, объяснений этих может быть несколько…
— Вы, понятно, все думаете, что это не мой сын, — сквозь стиснутые зубы прохрипел Сигвард. — Считаете его сыном одного из ваших богов!.. Что же, я скажу вам одну вещь. Я, кроме Ран, богини, которая живет в морской пучине и встречает там потонувших мореходов, других богов не чту. А Горний мир, о котором вы твердите, все эти ваши видения — в лагере все молотят языками о Пути… Меньше надо крепкого эля пить и жрать кислой пищи. А бред — дело заразное, один бредит, а другой и все остальные за ним начинают сочинять истории о своих разговорах с богами, только чтобы от других не отставать… Это все такая же чушь, как и россказни о скоффинах. Мальчишка — мой сын! Он похож на меня. И внешне, и поведением. Я сам так же себя вел, когда молокососом был…
— Он ведет себя как мужчина, — зарычал Торвин. — А ты ведешь себя как дикий зверь в пору течки у самок! И знай, что хоть ты за всю свою жизнь, похоже, ни разу ни о чем не пожалел и не понес наказания за свои злодейства, таким, как ты, положен свой удел… Один из наших поэтов вот какую песню сложил о Хеле:
О, сколькие там стенают, рыдают, Безутешные, бродят дорогами Хеля! К лицам их скошенным кровь так и липнет… Пусть же воздастся истязателям женщин!Сигвард вскочил, сжал ладонью рукоять меча.
— А я тебе расскажу стих покраше этого. Скальд Бескостного сложил его в прошлом году на смерть Рагнара.
Дорогу себе мы проложим мечами. Да, братья, Ради радости рати охота нам за оружие браться, Смерти взглянуть в лицо. Тот, кто хочет быть сильным, Женщин себе раздобудет в победах. Это путь дренгра!Вот песнь, достойная дренгра — воина! Достойная того, кто не боится ни жизни, ни смерти. И для него всегда найдется место на пиру Одина, плевать, скольких женщин он заставил стенать… Это поэзия для викинга! А не для размазни и слюнтяя…
В наступившей тишине мягко заговорил Фарман:
— Хорошо, Сигвард… Мы благодарим тебя за твой рассказ. Мы помним, что ты — ярл и член нашего Совета. И учтем, что ты живешь по закону Пути, что бы ты сам ни думал о нашей вере…
И он дернул за веревочку. Пола шатра приоткрылась, и Сигвард вышел из капища. Жрецы склонились друг к другу и вполголоса начали обсуждение.
Шеф, который к тому времени уже был не-Шеф, знал, что мрак, окутывавший его, рассеивается раз в сотню лет. Какое-то время окружавшие его каменные своды и земляной пол колыхались в мерцании разлагающейся плоти, освещая бессловесные, яростные усилия личинок, обгладывавших тела, глаза, печень, костный мозг несчастным, что угодили в это место. Но сейчас личинки исчезли, от многочисленных тел оставались лежать белые скелеты, такие же твердые и неподвижные, как точило, на котором покоилась его собственная обглоданная длань. То была его собственность, но не более того; она не жила своей жизнью, однако так же непреложно принадлежала ему, как сундук, сума, ящики, стоящие в его ногах и под креслом, как и само кресло — громоздкое сиденье с высокой спинкой, в коем он обосновался уже семь поколений тому назад — и на веки вечные. Кресло же подгнило снизу, подгнило вместе со своим хозяином, и оба уж вросли друг в друга, слились в одну материю. И существо это сидело недвижимо, а обращенные к земле пустые глазницы, казалось, хотели проникнуть куда-то вглубь.
Он, то самое существо в кресле, не забыл, как его усадили сюда. Люди вырыли глубокий ров, по бревенчатым колодам вкатили в него ладью, внесли высокое кресло и установили его, как он и указал, на юте, точило с выгравированными на нем свирепыми ликами возложили на одну ручку кресла, а его длинный меч — на другую. Кивком он призвал людей продолжить начатое дело. И тогда они привели его верного жеребца, поставили напротив хозяина и прирезали его на месте. Затем появились четыре любимейших его пса и на глазах хозяина были заколоты прямо в сердце. Он зорко следил за тем, чтобы каждый из них издох. Ибо не имел ни малейшего желания оказаться в вечной своей обители с загнанным в ловушку хищником. Далее последовали ястребы — их придушили. А за ними — женщины, четыре писаные красавицы, которые не переставали рыдать и молить о пощаде, хотя их заставляли дышать маком. Воины управились и с ними.
И тогда они внесли сундуки, держа их за ручки по двое. И вновь он следил за тем, чтобы все делалось споро и без промедления. Если бы они осмелились, они попытались бы прибрать к рукам его добро. Теперь, если только посмеют, они могут разграбить его могилу. Но они не посмеют. Ибо в будущем году курган озарится синим пламенем, каким горит истлевшая плоть. Когда воин поднесет к земле факел, она, дохнув на него смрадом разложения, воспламенит его… И станут слагаться саги, что дойдут и до усыпальницы Кара Старого. Только вот усыпальница ли это для Кара…
После того как сундуки были расставлены, воины начали застилать нутро ладьи штабелями трупов. Другие же насыпали со всех сторон от него каменный вал, пока тот не сравнялся высотой с шелковым балдахином его кресла. Поверх вала набросили крепкие балки, а уж те сверху прикрыли листами свинца. Далее, ступни его и сундуки обернули просмоленной холстиной. Со временем гниение поразит дерево, земля обвалится и засыплет трюм ладьи, мертвых женщин и животных, разбросает их в разные стороны, придаст диковинные позы, в которых их и застигнет тление. Ну а он будет все так же сидеть и разглядывать их, ибо земля не сумеет поглотить его. Они были похоронены замертво. У него будет другая участь.