— И как нам это сделать? — любезно осведомился еврей Соломон.

— Во-первых, бумага. Во-вторых, агенты. Сейчас объясню…

С Хлитскъяльфа, сторожевой площадки богов, Аэзиры смотрели вниз на землю. Далеко внизу они видели языки пламени, напоминающие наконечники копий, видели, как собираются волки и вороны. Хеймдалль, который мог слышать, как растет трава и как ворочаются мысли в голове человека или бога, вздернул голову и, задрав бровь, повернулся к своему брату Ригу. В голове Одина прозвучала мысль: «Власть уплывает из моих рук». Но Отец всего сущего не высказал свою мысль, и Хеймдалль промолчал.

— Хотел бы я знать, кто освободил его от цепей, — наконец произнес Один.

Даже Хеймдалль не знал, что это сделал Риг, потому что Риг умел скрывать свои мысли, когда хотел.

— Все со временем изнашивается, — заметил Риг.

Не слишком удачный ответ тому, кто не желал признавать границ для своей власти — хотя эти границы были достаточно очевидны всем. Риг попробовал зайти с другой стороны:

— Но и семена всходят вовремя.

— О чем ты говоришь? — рявкнул Один. — Локи вырвался на волю, Хеймдалль готов протрубить в рог, Последняя Битва богов и людей может начаться в любой момент, с огненным оружием и летающими воинами, а наши приверженцы сейчас переходят на сторону Локи. Вслед за твоим, между прочим, приверженцем.

— Ну, он пока не сменил свой амулет, — ответил Риг. — Я прошу тебя, Отец всего сущего, вспомни, что было несколько поколений назад. Какими мы тогда были? Слабыми. Создания немногочисленных лесных бродяг и морских пиратов. Мы превращались уже в простых коббольдов и никсов. А сейчас мы стали сильными. И не благодаря жертвоприношениям в Упсале, которые отпугивали тысячу людей, а укрепляли веру у десятка. Благодаря вере и преданности.

— Ну и чем это поможет в том, что Локи освободился? И люди готовы поклоняться ему?

— Локи не всегда был плох.

Один обратил на Рига свой устрашающий единственный глаз:

— Он убил моего сына. Он лишил мир света и сделал его пустым.

Риг не боялся, но взгляд Одина трудно было выдержать. Он отвел глаза, однако продолжал говорить:

— Когда-то Локи был нашим товарищем. Если бы мы это признали, он не почувствовал бы ревности и зависти, которые заставили его взяться за омелу и обмануть Хёда.

— Он говорил нам много злого в нашем собственном доме, — вмешался Хеймдалль. — Меня он звал «чернозадым», говорил, что я раб богов, которому не разрешают спать.

— Ты никогда не спишь, — ответил Риг.

— Дело в твоем собственном сыне, — сказал Один. — В твоем сыне и приверженце, которого ты упросил меня пощадить один раз, другой. Это он освободил Локи, снова выпустил его в этот мир. Хотя он, кажется, не хочет того, чего хочет Локи. Но все равно, объясни-ка мне, почему я должен пощадить его в третий раз?

Один поднял свое копье Гунгнир, направил его на синеющее далеко внизу Внутреннее море.

— Я не прошу для него пощады, — сказал Риг. Все боги, вся дюжина собравшихся, с недоверием взглянули на своего брата. — Возьми его, если хочешь. Это будет не самый удачный новобранец для твоего Эйнхериара, Один. Бочки с медами не опустеют и десяти раз, как герои начнут ковать себе оружие, убивающее на расстоянии, и слабейшие станут сильнейшими. Но возьми его, если хочешь. Я скажу только одно: поживем — увидим. Может быть, если он пойдет своим путем, сильные боги станут слабыми, а боги, которые были слабы — как мы когда-то, несколько поколений назад, когда и я был почти забыт, — эти боги могут стать сильными.

«Это правда, — подумал Хеймдалль, — и не несколько поколений прошло, а меньше чем жизнь одного человека; Риг был простой тенью на краю праздника богов, недостаточно значительным, чтобы Локи над ним издевался или Один советовался с ним. Теперь же многие носят его амулет, и братья уступают ему дорогу. Как же все это вышло?»

— Кто, по-твоему, станет слабым? — наконец спросил Хеймдалль.

— Те боги, которые не способны делиться властью или завоевывать сердца людей без принуждения.

— Ты подразумеваешь меня? — с угрозой спросил Один.

— Нет, отец. Тебя никто еще не называл ревнивым богом.

Аэзиры задумались над словами своего брата. Некоторые опять стали смотреть вниз, на обширное Средиземье, на узкой каемке которого только и были у них приверженцы. Лица их стали неподвижными, как у лошадиных барышников, заметивших возможность словчить.

— Но твой сын не вернет назад моего сына.