— Может быть, не совсем с ним, — сказал Риг.

— В любом случае, Локи, — вмешался Вёлунд. — Безжиль-ный, изобретатель крыльев, — его настоящее семя не из тела. Его сыновья — это рабы, ставшие свободными. Стальных дел мастер Удд и моряк Ордлав. Воздушных дел мастер Квикка, который теперь носит мой амулет. Косоглазый Стеффи, который носит твой знак. Ты должен быть ему благодарен, Локи. Ты освободился и стал сильнее и станешь еще сильнее, но ты бы так и безумствовал внизу от змеиного яда, если бы он не дал людям повод поверить в тебя.

— Все равно не будет сыновей Шефа, Шефингов, как были сыновья Скволда, Скволдунги, — сказал Один.

Риг ничего не сказал, но Хеймдалль услышал его мысль, и умирающий человек тоже услышал ее. «Ваши Скволдунги проиграли, когда умер Сигурд, — подумал Риг. — Мой сын направил мир по дороге Шефингов. Не по дороге мира и не по дороге войны, но по такой дороге, где наши сыновья и дочери будут свободны в своем выборе, смогут делать себе богов по своему подобию. Будут сами выбирать меж добром и злом».

«Может быть, у Вёлунда найдется для меня место в кузнице, — подумал Шеф, не обращая внимания на беззвучную мысль Рига. — Там мне будет лучше, чем в лисьих норах отца моего Рига».

Видение исчезло, Шеф снова вернулся в мир палящего зноя и мучений. Солнце больше не светило в лицо, оно поднялось высоко над головой, но жгло даже через шапку побелевших волос. «Дадут ли они мне воды? — подумал Шеф. — Римские солдаты дали воду Иисусу, я это видел. И что же с Белоснежным Христом? Я не верю в него, но теперь он должен быть моим врагом».

На следующий раз к нему пришел его бывший король, король Восточной Англии Эдмунд. Десять лет назад летней ночью они вместе ждали смерти. Король окончил жизнь раньше его, умер от ножа и долота Ивара, сделавшего ему «кровавого орла». Он пришел к Шефу, когда тот тоже мучился от боли, лишившись своего правого глаза; ему тогда казалось, что он висит на Хлитскьяльфе, приколоченный сквозь глатицу, как сейчас он на самом деле приколочен за лодыжки и запястья. Но куда ушел король? Он сражался и умер за христианскую веру, даже под пытками отказался от нее отречься. Если Белоснежный Христос мог спасти кого-то, то уж, наверное, короля Эдмунда?

Король больше не держал в руках свой позвоночник. Казалось, он смотрит вниз откуда-то издалека, из места гораздо дальше Хлитскьяльфа, откуда боги Асгарда с таким интересом следят за делами людей. У короля и великомученика Эдмунда были теперь другие интересы. Он ушел куда-то дальше.

— В начале было Слово, — сказал он, и слова его падали как крыльчатки ясеня на ветру. — И Слово было у Бога. — Голос его изменился. — Но Слово не было Богом. Слово создали люди. Библия, Заветы, Талмуд, Тора, hadith, Коран, комментарии. Все они созданы людьми. И это люди превратили свои творения в Слово Божье.

— Труд больше чем простые слова, — мысленно ответил Шеф, вспомнив английскую пословицу.

— Это верно. И поэтому ты можешь быть прощен. Из-за того, что ты сделал, слова могут умереть, потерять свою значительность, ту значительность, в которой отказывали их авторам, простым смертным. Та значительность, которая проистекает от веры, — она может остаться. Те, кто хочет верить в христианское Спасение, в мусульманский Шариат, в Закон иудеев, по-прежнему свободны в своем выборе. Но они не могут заявлять, что их слова священны и неизменны.

Любое толкование может быть оспорено. Ты доказал это своему другу Торвину. Твоя подруга Свандис доказала это тебе. В Слове есть истина, но не единственная истина.

— Могу я верить твоим словам? — попытался Шеф заговорить с тающей фигурой. — Есть ли истина в моих видениях?

— Спроси Фармана, — донесся голос короля на высокой удаляющейся ноте. — Спроси Фармана.

«Фарман около кораблей, — подумал Шеф. — Около воды. Есть ли здесь вода?» Солнце уже светило ему в скулу. Он попытался крикнуть охраняющим его рыцарям, попросить дать ему пить или дать ему умереть, но вместо голоса вырвался только хрип, как воронье карканье. Рыцари разговаривали, они не слышали его.

— Если он в этот раз их не разобьет, они разобьют его.

— Он их разобьет.

— Итальянцы собираются, чтобы защищать своего антипапу.

Лающий смех.