— Ты откажешься?

— Я скажу ему, что мы не будем платить налоги, не вернем церковное имущество, и у людей Пути останется право проповедовать и обращать в свою веру. Если после всего этого он согласится считать, что мы вернулись в лоно Церкви, для нас ничего не изменится. Думаю, это добрый знак. Церковь научилась смирению. И думаю, ей предстоит научиться смирению еще больше.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думаю, что теперь власть в мире переменилась в лучшую сторону. Судя по всем сообщениям предыдущих лет, не осталось и следа от Империи и даже мысли о ней. Христианский мир разделился на мелкие государства, под властью местных правителей. Угрозы с Юга, от приверженцев Пророка, больше не существует. Греки также не представляют опасности. Больше нет необходимости в великих империях и завоевательских армиях.

— Но ведь и наша Империя, та, что была, разделилась. С тех пор, как мы лишились…

— С тех пор, как мы лишились Единого Короля, — согласился Альфред. — Это верно, наш старый договор с ним больше недействителен. Гудмунд и прочие ни за что мне не подчинятся, как и я не подчинюсь ни одному из них. И все же за последние несколько лет мы научились сотрудничать. Думаю, что эта дружба выдержит испытание временем. Больше не будет войн и набегов викингов на наши земли. Мы слишком хорошо знаем силы друг друга. И опять же, ветераны армии Единого Короля не станут сражаться друг с другом. Все они теперь говорят на своем языке, их больше никто не понимает. Они сохранят мир и остальных заставят хранить его. В память о своем повелителе.

Последовала долгая пауза, Годива вспоминала о том, чье имя не произносилось.

— Ты думаешь, он мертв? — спросила она. — Тело так и не нашли.

— Думаю, да. Многих так и не нашли. Змей упал на землю, а его схватили безоружным и убили где-нибудь в полях. Был найден его амулет с порванной цепочкой. Ты слишком часто об этом спрашиваешь, — мягко добавил Альфред. — Предоставим мертвым покоиться с миром.

Она не слышала его… а может быть, не хотела слышать. Она все еще бередила свои воспоминания, как языком бередят больной зуб.

— Ханд тоже так и не вернулся, — сказала Годива. Она лучше других знала, как сильна привязаннось между этими людьми.

— Мы уже много раз об этом говорили. Считается, что он тогда сбежал с городской стены, по-видимому, из-за угрызений совести. Думаю, что Ханда тоже убили какие-нибудь мародеры. Ты же знаешь, они его долго искали, Бранд, Квикка и остальные. Они тоже чувствовали себя виноватыми. Когда Квикка отказался стать моим ривом, он сказал, что не будет больше служить ни одному повелителю. Он вернулся на свою ферму, как и многие из них.

— Но Бранд служит тебе в Йорке в качестве ярла Нортумбрии.

— Уж лучше он, чем один из этих наследников прежних королей. Потребуется некоторое время, чтобы северные земли Англии приняли мою власть. Мне нравится наша новая столица — Лондон. Он ближе к сердцу Англии, чем был Винчестер. Ну а Стамфорд, он был городом Шефа и, подобно Квикке, не примет никакого другого короля. Он навсегда останется городом Пути. Пути, который становится все сильнее. Неудивительно, что папа почувствовал необходимость в союзниках!

Годива не ответила. Она думала о Квикке, отказавшемся признать другого повелителя. Ей вспомнилась старая поговорка: «Первая любовь — любовь последняя». У Квикки это так. А как у нее?

— Надеюсь, что он мертв, — сказала Годива едва слышно, — а не бродит где-то в одиночестве и нищете, выпрашивая милостыню.

Весна. Утро ветреное, но ласковое по сравнению с холодными английскими бурями. Ночной шторм почти кончился, и поднятые им волны, разбивающиеся об утес внизу, уже утратили свою ярость. Высокий человек, кутающийся в плащ от последних капель теплого дождя, сидел на постаменте обрушившейся колонны и глядел на море. Его левая нога была вытянута вперед, чтобы деревянный протез не давил на культю; нога была ампутирована до самого колена. Дождь кончился, и выглянуло солнце. Над заливом раскинулась яркая радуга, упиравшаяся одним концом в самую вершину дымящего вулкана. Человек стянул с головы влажный капюшон, поправил повязку, которая закрывала пустую глазницу.

Со стремительностью бойца он обернулся, заслышав за собой треск валежника. И улыбнулся при виде грациозной фигуры, приближающейся к нему между сосен.

— Мальчик уснул, — сказала Свандис. — Если он проснется, с ним Ханд.

— Подойди, посиди рядом, — сказал Шеф. — Помнишь, тогда был такой же шторм, как сегодня ночью, тогда нашу лодку принесло сюда и чуть не разбило о те скалы.

— Пять лет прошло. А ты никогда не думал… о том, чтобы вернуться?

— Сначала — да. А сейчас очень редко.

— А я каждое утро просыпаюсь и думаю о Севере. Зимний морозец, белые снега…

— Ты хочешь вернуться?

— Иногда. А потом вспоминаю, как счастливы мы были в первую зиму, когда вместе с нами укрывался Соломон. Мы были счастливы как никогда: мы поняли, что ты выздоровеешь.

— Может быть, нам надо было постараться уехать с Соломоном к нему на родину!

— Может быть, — Свандис колебалась. Она не изменила своего мнения относительно богов, но теперь стала верить и в удачу, в руководство откуда-то свыше. — Но я думаю, что на этот козий остров нас занес счастливый ветер. И эти люди, крестьяне, ох, иногда я так на них сержусь. Но здесь тепло, вино хорошее и… ты счастлив.