Я поцеловал ей руку.

Я изо всех сил сдерживался, чтобы не обнять Сабину, и мне это удалось. Как два чопорных иностранца, растворились мы в прохладной темноте.

— Ну, теперь ты сам это видел. Ты должен был насладиться, — сказала Сабина, едва мы сели в машину.

— Ты не имеешь в виду индейку.

— Нет, — живо откликнулась она. — Я имею в виду удивительный театр, который эти двое разыгрывают уже сорок лет.

— Это тебя очень занимает?

— Это раздражает меня.

— Вижу. Но почему?

— Не правда ли, грустно? Единственное, что она умеет делать хорошо, это тратить деньги. Его деньги. А после придирается и насмехается над ним.

— Он жалуется тебе на Анну?

— Не то чтобы… Только: нет, это Анне не понравится. Или: это невозможно — Анна рассердится. Разве это жалобы? Ему нельзя курить, нельзя пить, нельзя много работать, надо вовремя приходить домой. Она всегда, всем сердцем не терпела его занятий, а между тем?! Тратит, тратит… Каждые два года полная смена мебели, новый нос, круговая подтяжка, новая одежда…

— Откуда ты знаешь, что ее раздражала его работа?

— Знаю.

— А она работала?

— Она занималась детьми. С помощью десятка нянек, конечно. Нет, она не глупа. Она пошла учиться в сорок пять, она говорит по-испански и, кажется, по-французски — ну и что из того?

— Сабина! Тебя разозлило, что он так тепло о ней говорил?

— Это его дело.

Мне вдруг надоела моя собственная обеспокоенность и то, каким идиотом я себя выставлял.

— Эти всё твои чертовы секреты! Меня тошнит от них!

Стало тихо.

И я, конечно, сразу пожалел о сказанном.

Она смотрела в окно, поджав губы.

— Я очень долго была его правой рукой. И до сих пор ему помогаю. Мы очень близкие друзья!

Она не смотрела на меня.

— Ты трахаешься с ним, что ли?

Она покачала головой, напряженно глядя перед собой. Когда она вышла и пошла к двери, я остался в машине. Вдруг она остановилась, постояла спиной ко мне, потом вернулась и постучала в окошко.

Я нехотя опустил стекло.

Лицо ее ничего не выражало, когда она сказала:

— Извини, Макс. Я не могу этого объяснить. Это тебя никак не касается…

Она прижала ладони к ушам, словно защищаясь. В глазах застыла безнадежная тоска. Юбка приподнялась, и мне стал виден край просвечивающих сквозь колготки трусиков.

Мне захотелось ее ударить, просто ударить, чтобы заставить делать то, что я захочу.

— Макс?

Из-за рук, прижатых к ушам, казалось, что на ней радионаушники. Широко раскрыв глаза, она сказала без выражения:

— Если надо, я для Сэма все сделаю. Все, что он меня попросит. У него есть право на это.

— Право? — спросил я, совершенно ошалев. — Почему, черт возьми?

— Просто так, — сказала она коротко. — С этим ничего нельзя поделать. Я люблю Сэма, как отца… Все, что есть у меня, — благодаря ему… Макс, I owe him [37] .

— Боже мой. Ты безумна, как Шляпник [38] .

Я хотел еще что-то сказать, что-то спросить, но уже не знал, что именно. Что-то мешало мне раскрыть рот.

Мне не хотелось ее больше слушать. Хотелось заткнуть уши.

Все мои чувства — радости, будущего, несказанного совершенства — увяли, как листья растения, политого горячей морской водой. Сабина показалась мне больной, испорченной — а сам я казался себе нечистым.

— Я поеду в гостиницу ночевать, — сказал я.

— Езжай, я не могу тебя удерживать.

Она повернула к дому.

Я включил мотор и поехал. Она вдруг развернулась, побежала за машиной и застучала в окно.

— Макс! — В ее голосе послышались рыдания. — Не надо! Останься, тогда я тебе расскажу… все, что смогу…

Я запер двери изнутри и поехал. На бегу Сабина сунула руку в окно, пытаясь открыть машину, чтобы попасть внутрь. Ей это не удалось.

— Останься, — плакала она, задыхаясь. — Все совсем не так, все иначе, чем ты…

Я затормозил. Мы молчали, Сабина плакала, положив руку на опущенное стекло.