Майор едва заметно вздохнул. Под «Украиной» он в данном случае понимал конкретную историю с исчезновением старшего Мозгалева. Младший Мозгалев, судя по всему, имел в виду явно что–то другое.

Официант принес заказ. Церемонно, при помощи каких–то лунатических движений переместил его с подноса на стол. Дир Сергеевич вопросительно посмотрел на него, что–то было не так. Официант пожелал «приятной жажды» и удалился. «Наследник» бросил ему в спину пронизывающий взгляд, но начатый разговор занимал его больше, чем отношения с местной обслугой.

— Знаете, Александр Иванович, сразу вам скажу: мне понравился ваш план освобождения Аскольда. Делово, изобретательно, думаю, обязательно сработает. Финансирование, естественно, любое. Как я понимаю, кое–какие деньги у нас есть, и еще ожидаются поступления, кое–кто нам должен. Тому, кто рассчитывал нас одной этой торпедой пустить ко дну, придется подождать.

Майор кивнул.

— Но это только часть проблемы, Александр Иванович. Практическая. Повторяю, отрабатывать ее мы будем мощно и скрупулезно. Но есть второй фронт. Вернее, я собираюсь его открыть. Да–да, не удивляйтесь. Мы начинаем войну с Украиной, и я придумал, как нанести удар.

Опустив голову, чтобы не выдать своего отношения к услышанному, майор тяжело и медленно выдохнул.

— Поверьте, это не бред, это просто непривычно. На их ноу–хау — с государственным рэкетом — мы ответим своим ноу–хау: асимметрично, но выразительно.

Дир Сергеевич сделал несколько глотков, пощупал бородку, как бы настраивая голову надлежащим образом.

— Это ведь не вчера началось. Помните, я вам рассказывал свой сон? Ну где я с отцом захожу в хохляцкий кабак, его там оскорбляют, и он их всех метелит. Перед вашим появлением в номере мне это и приснилось. Это был знак. Самое интересное, что отца я никогда не видел, я родился через восемь месяцев после его смерти. Кажется, я вам говорил уже. А убила его одна бандеровская сволочь. Убила именно как советского, русского офицера. Это Аскольда отец таскал с собой по местным кафешкам в Д'yбне, то есть в Дубно. Улавливаете символический смысл?

— Вы про название города?

— Нет, Александр Иванович, я про сон.

— Аскольда сажают, а вы занимаете его…

— Метафизическое место! — радостно подхватил Дир Сергеевич. — Теперь я глава рода. Для чего–то это случилось, правда?! Украина — не просто предатель общеславянской идеи, она еще и мой личный враг. Чем больше я всматриваюсь в события своей жизни, тем отчетливее вижу, что главное зло в отношении и моей страны, и моей семьи является в отвратительном хохляцком обличье. Только не надо, прошу вас, этих политкорректных вздохов. Прекрасно понимаете, что я веду речь не о фантастических и не реальных вещах, а о самых что ни на есть натуральных, физических, несомненных. Что может быть очевиднее того, что именно Украина — как система, а не какой–то отдельный негодяй–хохол — хочет разорить, а то и убить моего брата!

Майор предпочитал молчать, ему было даже интересно, куда заведет нового шефа его мятежная, слишком живая мысль.

— Это только кажется, что мы с ними почти слились. Да, где–нибудь на просторах Самотлора или на курильских берегах Петров и Петренко — это почти одно и то же. Мы абсорбировали, впитали в себя значительную часть украинской самости, щедро отдавая приезжим хохлам важные должности и лучшие заработки, относясь к ним как к своим. Мы приняли их борщ и вареники, взяли их красавиц в жены, а песни — в репертуар своей души. Мы открыли для них Россию полностью, вплоть до кремлевских кабинетов. Черненко, Кириленко и т.п. Мы отчасти впитались в украинскую землю. Но заметьте: лишь отчасти. Левобережье, Киев, а дальше — стена. Уклончивая, лукавая жизнь лесных братьев. Украина, даже по видимости сливаясь с нами, мечтала о бегстве на Запад. Собственно, почему я так истериковал там на диканьковском хуторе? От ужаса смысловых рифм, что обрушились на мое сознание. Вы читали их писателей, всех этих Стельмахов, Рыбаков, Панчей? Как тонкий яд по дну даже патриотических повествований о геройских казаках, разлито тайное желание быть побежденными католической Польшей — то есть Западом. Да что там, сам Гоголь не может скрыть невольного почтения перед грандиозностью и блеском костела. Защитники православной веры, козаки, у него звери, младенцев на пики поднимают, монашек насилуют, а поляки ведут себя почти как рыцари. Успокойтесь.

— Я спокоен, Дир Сергеевич.

— Успокойтесь, больше литературы не будет. Одно еще только наблюдение. — Главный редактор сделал несколько глотков. Кажется, ему было слегка неловко за свою недавнюю горячность. Тем более что никто и не думал ему возражать. — Пока мы с ними жили в одном государстве, скрытое их предательство можно было переносить. Теперь оно из скрытой формы переходит в явную, бьющую в нос и в глаз. Они добились разрыва единого сверхэтнического тела. Того тела, что мы только начали взращивать, называя по глупости «советский народ», но это так. Так вот: они разорвали, и теперь не сошьешь вместе. Знаете, когда я это понял? Однажды утром. Чистил зубы, а по телевизору на кухне говорят, что произошел взрыв газа на шахте, погибло столько–то горняков. Я даже сплюнул: «Опять! — думаю. — Ну сколько можно, госпожа Россия! — и даже по–черному скаламбурил: — Люди гибнут за метан!» И тут выясняется, что взрыв произошел на Украине, а не на российской шахте. И, понимаете ли, мне стало чуть легче. Нет, погибших мужиков все равно жалко, но так примерно, как аргентинских или китайских. Не как своих. Вот в этот просвет между первой реакцией и вторичной и улетела вся наша родственность с хохлами. Они чужие. Они нас предали, и мы это признаем. Но дело в том, что за предательство надо наказывать. И в деле моего брата сошлись в одной точке и рассуждения общего, историософского порядка, и обиды моей конкретной семьи. Вы меня поняли?

— Да, — сказал спокойно майор, — все понял, кроме одного.

— Чего?

— Какие конкретные действия последуют за этими обобщениями?

— Все–таки приятно, когда тебя выслушивают и не спешат объявить сумасшедшим, — расплылся в улыбке Дир Сергеевич. — А действия будут простые. Вы организуете мне встречу с кем–нибудь из тех людей, кто может связаться с вооруженными исламскими группами в Ираке. В общем, там, где есть украинские формирования в составе натовских сил.

— Вы хотите…

— Да, я хочу заплатить денег за точечное нападение именно на украинское подразделение, с тем чтобы на родину с горячего юга отправилось два–три десятка цинковых ящиков. Эти люди, как я знаю, всегда добровольцы, они сами выбрали этот путь. Они являются острием украинского предательства, и мы его немножко затупим. Посмотрим, как запоют хохляцкие мамки и жинки, когда вместо гордости, что их сынки помогают крупнейшей демократии мира за хорошие баксы, они получат обратно их с дырками в правом боку.