Спрос еще даже ничего не спросил, а предложение уже вот оно. Еще одно наблюдение сделалось само собой. Все, кто звонил по мобильному в метро, были в состоянии явного и сильного ужаса. Все они хватались обеими руками за голову и страшно кричали.

В вагоне было жарко и душно, Елагин смотрел на свое смутное отражение в оконном стекле и пытался сосредоточиться. Это хорошо получалось, потому что сознание как бы текло в русле гудящего, ноющего, дребезжащего звука, вместе с туловищем тускло освещенного поезда.

Нет, от задуманной инсценировки отказываться не следует. Надо снять сцену на Казантипе и держать кассету в единственном экземпляре под рукой. Пора звонить «тамплиерам».

Поезд вдруг начал тормозить и остановился в тоннеле. Разумеется, не последовало никакого сообщения по радио. Но майора поразило не это, а тишина в вагоне. Когда опал главный механический шум, пропитывавший весь объем вагона, выползли на поверхность насекомые звуки: шепоты, покашливания, словечки, фразочки, смешки — и оказалось, что толпа пассажиров стоит как влажный лес, в кроне которого есть целая своя жизнь. И еще — общее состояние некоторой неловкости, оттого что скрытая от посторонних шумом движения беседа вдруг стала почти всеобщим достоянием.

Поезд, опять–таки без всякого объявления, тронулся и стал набирать ход, и тогда майор почувствовал, что его вызывают. Достал телефон, прижал к правому уху.

— Что? Что ты говоришь?! Да?! Что?! — крикнул Елагин и тут же прижал левую ладонь к левому уху, то ли потому, что ничего не было слышно, то ли потому, что сообщение было ужасным.

— Алевтина, открывай!

— Кто там?

— Не притворяйся, что не узнала. Или ты не одна?

За дверью явно ощущался приступ опасливого смущения, но Дир Сергеевич стал колотить кулаком в дверь — в знак того, что от него сегодня не отделаться.

— Я одна, но, может, в другой раз…

Кулак у «наследника» был не богатырский, но очень самоуверенный, такому не откажешь. Алевтина Ниловна Кусачкина, сослуживица Светланы Владимировны по институту и крестная мать Миши Мозгалева, звякнула цепочкой и впустила шумного гостя. Имелась еще и третья особенность у кандидата исторических наук Алевтины Ниловны, выгодная для Дира Сергеевича. Когда–то, еще на заре их знакомства, он ей нравился и, зная об этом, пытался подло завязать с ней роман, собираясь подтвердить народную мудрость, что все подруги твоей жены — твои потенциальные любовницы. Алевтина была редкой души девушка. Она через силу отвергла ухаживания, которых втайне жаждала, переболела свою любовь. У них с Митей установились ровные, явно приязненные отношения, но с каким–то все же не до конца исчерпанным подтекстом. Как будто под толстым слоем пепла оставался тонкий слой чего–то огнеопасного. Дир Сергеевич в минуты неудач, особенно таких, в каких стыдно признаться жене, сваливался в квартирку Алевтины пьяный или напивался, уже приехав. Он не жаловался, но любил, когда она его жалела, выпивала рюмочку с ним и подолгу, до самых микроскопических деталей разбирала с ним очередную неудачу, стараясь доказать ему, что он на самом деле был великолепен, а его просто взяли подлостью, обманом, задавили бесчеловечностью.

Дир Сергеевич страшно радовался, что у них с Алевтиной не случилось в прошлом никакой неуместной постели, что позволяло общаться полноценно, почти не ощущая себя моральным альфонсом, и называть эти отношения дружбой. Он являлся в эту квартирку на улице Королева за повышением своей самооценки и всегда получал его. Но сегодня целью визита было нечто другое.

Дождавшись чаю и момента, когда худенькая, большеглазая, вся зачесанная куда–то назад Алевтина сядет напротив и подопрет щеки ладонями, изготовляясь слушать очередную несусветную историю из жизни нелепого интеллигента, Дир Сергеевич сказал:

— У меня к тебе дело, Аля.

— Дело?

— Важное. Только ты мне можешь помочь.

— Я помогу… если смогу.

— Поможешь, если захочешь.

Алевтина почему–то смутилась, и отвернулась к газовой плите, и переставила чайник с конфорки на конфорку, хотя в этом не было никакой нужды.

После того несостоявшегося романа с Митей она так и не вышла замуж. Что вызывало у всех ее знакомых тихое недоумение. Ее пытались знакомить с приличными молодыми людьми, но она сбегала с подстроенных встреч, а потом мягко пеняла организаторам. И ведь не уродка. Немного пресновата, не хохотушка, не кровь с молоком, но умница, с отдельной квартирой, со степенью, хотя не все считают это достоинством. Со временем все объяснилось — религия. Алевтина Ниловна сделалась мирской монашкой. Оставаясь хорошим товарищем, хорошим работником и никому не навязывая своих духовных открытий, никого не заманивая в катакомбу своей укромной веры. На работе даже не замечали, что она постится. Когда родился Мишель, никакой другой кандидатуры на роль крестной и не рассматривали. Именно тогда первый и последний раз Алевтина поинтересовалась у Мити, почему он сам не крестится, раз уж так деятельно участвует в крещении сына. Стало быть, видит в этом пользу, а не вред. Начитанный Митя ответил тогда, что у него комплекс Константина — того самого византийского императора, который, по легенде, согласился креститься лишь на смертном одре. Он исходил из трезвого рассуждения, что ему в должности императора лучше оставаться некрещеным, ибо ведь сколько жестокости и кровопролития потребует от него логика властвования. Сколько грехов! Вот перед смертью они ему все и отпустятся.

— Я, конечно, не император, но грешник страшный.

— А вдруг несчастный случай? — серьезно спросила Алевтина. — Если не успеешь? Как же тогда?

— «Если смерти — то мгновенной, если раны — небольшой!» Не хочется верить, что я такой уж беспросветный неудачник, что рок меня до такой степени не помилует.

— Ты что, не веришь в Бога?

— Как тебе сказать… я на него надеюсь.

— Несчастный.

Митя запомнил этот приступ сугубой веросерьезности Алевтины и потом частенько над ней подтрунивал по какому–нибудь богословско–церковному поводу. Вычитает что–нибудь этакое у редкого автора и подсунет с ужимками. Например: «Несчастные вы люди, христиане! И здесь не живете, и там не воскреснете» — из Цельсия, что ли. Алевтина никогда не отвечала ему — видимо, жалея, а его эта жалость развлекала.

— Я хочу поговорить с Мишей.

Алевтина вздохнула, она все поняла еще тогда, когда он колотил кулаком в дверь.

— Пей чай.

Дир Сергеевич поднял чашку и выпил одним огромным, неаккуратным глотком. Обжег рот, облил рубаху, рукав пиджака.

— О господи! — кинулась к нему Алевтина с полотенцем.

Он отстранил ее, зажмурившись и шипя. Из обожженного рта капало, лицо было перекошено, он был очень нехорош в этот момент.

— Нисего, нисего, пройдет, не такой уш и горяший у тебя сиек.