Кастуев медленно кивнул, потом все–таки преодолел смущение и спросил:

— Не совсем понял, растолкуй.

— Я уже все сказал. Появился человек. Не наш. Даже два человека. Они ищут вертолет с полным вооружением. Не грузовой вертолет. Это не бензовоз с соляркой, хотя мне становится известно и про каждый бензовоз. Это вертолет. Теперь иди. Время намаза.

Кастуев встал:

— Учти, про Тахира я тебе ничего не говорил.

Рустем расплылся в очаровательной улыбке.

Когда машина Кастуева отъезжала от селения, сзади раздались одиночные автоматные выстрелы, как во время упражнения на стрельбище. Намаз по–памирски, подумал гость.

Войдя в квартиру, Алевтина тихо спросила:

— Он здесь?

Светлана Владимировна ответила так же тихо:

— Нет. Он теперь редко бывает дома.

— А если бывает?

— Ты знаешь, очень странно. Никаких скандалов, никаких выяснений отношений. Почти совсем не разговариваем. Как бы не о чем. Уже как бы чужие люди.

— Значит, все–таки разводитесь? — спросила гостья, усевшись за стол на кухне.

— Мне так объявлено. Я этого не хочу. Или, по крайней мере, чтобы все это протекало не так. Конечно, жить вместе мы не сможем. Не будем.

Алевтина отрешенно смотрела на поданный чай.

— Непонятно.

— Что тебе непонятно?

— Разводиться ты не хочешь и жить вместе не предполагаешь…

Светлана Владимировна поморщилась и тут же рассердилась, морщиться ей было неудобно — спасибо пластикхирургам.

— Что тут непонятного, Аля? Я не хочу с ним жить, но и не хочу, чтобы он меня бросал!

— Это как–то связано с деньгами?

— Нет, в любом случае я получу, что положено. Дело в психологии.

— Теперь понимаю.

— Тогда пей.

— А у тебя нет чего–нибудь покрепче?

— А–аля!

— Коньяку, например.

Хозяйка несколько секунд изучающе смотрела на подругу, потом открыла стенку шкафа:

— И тебе налью, и сама выпью. Только с одним условием. За здоровье Мити Мозгалева мы пить не будем.

— Не будем.

— А говорить, значит, будем все–таки о нем?

Алевтина осушила рюмку, зажмурилась, но больше ничем не показала, что ей плохо.

— Не только.

Светлана Владимировна тоже выпила. И вместе с глотком «мартеля» в ее сознание проникла и новая мысль.

— Не только? Аля, так, может, о нем и о тебе? Ты за этим пришла? Знаешь, что я тебе скажу? Забирай! Ничуть не обижусь. Вся обида перегорела, когда я узнала об этой официантке. Ядреная, тупая молодуха. Знаешь, как это бьет по нервам женщины в ботоксе? Меня будто в деревенском туалете утопили.

— А если я твоя подружка, то не так страшно?

— Не группируйся, я ведь не обидеть хочу. Сделаем друг другу доброе дело. Моя заноза уменьшится, и ты наконец заживешь с суженым. А что ножки кривоваты и пузцо пивное, так чего уж в нашем–то возрасте носом вертеть. А деньги у него я не все отберу. Да и нет у него по большому счету ничего. Пока ситуация с Аскольдом не прояснится, все в подвешенном состоянии.

— Это ты так за меня радуешься?

— Брось, давай еще выпьем.

— Давай, только теперь за другое.

— За какое?

— Знаешь, Света, а ты сейчас говоришь совсем как Митя.

— То есть?

— Он всегда, вспомни, к каждому слову цеплялся, все время пытался скаламбурить.

— Это заразно, признаю. Но ты давай тостуй, подруга.

Выпили все же без слов. Отдышавшись, Алевтина сказала:

— Пусти ты его к сыну!

— Кого? Э нет, подруга, и не тостуй за это, и не говори. Никогда!!

— Почему?

Светлана Владимировна, нахмурившись, вышла с кухни, тут же вернулась с уже зажженной сигаретой во рту. И такая же нахмуренная.

— Понимаешь, Миша мой сын.

— Этого никто не оспаривает.

Выдохнув клуб дыма, курильщица раздвинула его вертикальной ладонью, чтобы лучше видеть собеседницу.

— Тебе не мешает?

— Немного, но я потерплю.

— А я не потерплю, чтобы в мои отношения с сыном кто–либо вмешивался.

Алевтина помолчала:

— Это ты мне?

— Нет. Это я ему. Митеньке.

— Но он…

— Он сволочь!

— Да, но…

— Неудачник, трус, слабак и ничтожество!..

— Пусть так, Света, но он еще и отец…