— В какую бочку?

— Да у нее стояли пустые какие-то бочки за ларьком. Такие же, как из-под масла подсолнечного. Пиво, скорее всего, в них привозили — не знаю. Двухсотлитровые, наверно, какие? Обычные бочки, отверстие под пробку завинчивается.

— Дырка там не велика.

— А хозяйство у него солидное. У мужика этого. Основательное хозяйство. Детей эдак с тыщу там пищит. Сначала спорщики осмотрели, оценили — не, такие в дырку не пролезут, не пацан же десятилетний. Поспорили. Сначала он один колокольчик опустил, потом аккуратненько другой просунул. На ту беду хозяйка пенного замка за каким-то лешим вышла. На заднее крыльцо. Видит: мужик с голой задницей на возвратной таре. Она с непонятку дар речи потеряла. Стоит на крыльце, будто икает. Потом как… Знаете, эти заполошные бабы, истероидные? Думаю, в соседнем городе тоже слышали. Соловей — разбойник рядом с ней не сидел. Что она подумала? Я не знаю. Только догадываться могу, как и вы. И этот-то, кудесник, тоже растерялся. И по-видимому, фокус у него где-то нарушился. Подпрыгивает он на бочке, освободиться хочет. И боком, и эдак и так. А назад — ну, никак. Заклинило.

Тут пивница опомнилась, с крыльца скатилась, подвернулся ей под пролетарскую мозолистую руку ящик пивной — и основательно, добротно начала охальника обхаживать. Ящиком больноугольным, крепкодеревянным.

Он орёт, она орёт, нам смешно, но и мы орём, чтоб оставила человека, человек плохого ничего не хотел. Бедалага на бочке танец краковяк отчебучивает, незагорелым местом отсвечивает, она ящиком по ушам лупит, он уже и орать не может, мы со смеху рядом катаемся.

Подкатывает луноход.

Известно, менты всегда около пивников шьются. Ментам тоже смешно.

Скорую вызвали.

И всех: его вместе с бочкой и голой задницей в больницу, нас с продавщицей — в отделение.

— И что?

— На пятнадцать суток. Ещё и подстригли.

— Миньку тоже подстригли.

— Да?

— Было дело.

— Ох, а Коля Чих-Пых в ментуру попал…

— Коля-то ведь с ментами кореш на раз-два-три…

— Ну, прихватили где-то сколопендру, — раздраженно сказал Маныч. — Не знаю. А он намотал на член соплей, и ментам показывает, — я моряк, у меня, мол, триппер какой-то, гонконгский. Воздушно-капельным путем передается. Они его мигом высвистили. Даже палкой не перетянули.

Жара.

Море.

Пиво.

Лежать да смотреть, ни о чем не думать головой бетонной.

Так и время прошло. Так и жизнь пролетит.

Прыг-скок.

Каркнуть не успеешь.

Известная, банальная, но совершенно достойная поговорка — есть три вещи на которые можно смотреть бесконечно долго: огонь, вода и чужая работа. Здесь и сейчас это всё наличествует: большое солнце, каждый вечер устраивающее кино с продолжением; большая вода, как сказал бы вождь краснокожих, которая где-то там, конечно, подтекает за край земли и рушится в конце концов Ниагарским водопадом; и человек-гора за мольбертом, с порыжевшей от солнца бородой.

Сидеть за его могучей шерстяной спиной и смотреть, как из понятных только одному художнику пятен, штрихов и мазков появляются какие-то осмысленные очертания, совершенно не надоедает, к тому же, как правило, конечный результат не совсем тот, что обозревается вокруг. Тот, да не тот.

Рисовальник не возражает на предоставленное ему внимание и подчеркнутый интерес, хотя другого бы это в момент достало. По-моему, он даже не против, что есть с кем словом перекинуться. На мои дурацкие вопросы он ленивенько басит:

— Художник — это самая одинокая работа. Помешать мне нельзя. Если в твоей работе есть смысл, тебе нельзя помешать. А если можно помешать, значит… То, что тебе мешают, только подтверждает смысл того, чем занимаешься. Важность этого. И непрерывность. А разговор… Что разговор. Разговор с иным тот же червонец.

Разговаривая, Рисовальник занимается своим единоличным делом, не отвлекая взор по сторонам. Он не приставляет ладонь козырьком ко лбу, не смотрит сквозь дырочку в кулаке на манер бинокля и не водит перед собой руками, составив из пальцев рамку, будто провинциальный кинолюбитель. Отвечая мне на вопрос о пренебрежении изображаемым пространством, Рисовальник терпеливо разъясняет свой творческий подход:

— Взглянул разок — и дэ его дела. Об остальном пусть серое вещество заботится. Айвазовский, между прочим, писал в мастерской. Девятый вал с натуры не напишешь. Я по натуре самоудовлетворитель. Мне главное, чтобы физическое удовольствие получать, когда мазок кладешь. Но тут, правда, дифференциал должен включаться. Ощущение. К примеру, когда пудовочку жмешь, первые несколько раз, запас силы еще ого-го, глаза на лоб не лезут, не пукаешь и чувствуешь, что могёшь, а посему приятно тебе и радостно. Примерно так. Если Ощущения нет — можно проще. Подойти к нему из-за угла. Не понравилось, душенька не лежит к подмалевку — остановился. Песенку спел. Я на камушке сижу, ой ли, ой люли. Изменил этот мир. Так как надо. Еще чего добавил. Не глянется и этот эдем — снова соскоблил. И — бесконечно. До так как надо. В рамке — но за рамками.