Тут меня по плечу кто-то, эге, мол. Я добродушно поворачиваюсь.

Ба-бац!!

Хуяк!

Здравствуй, асфальт!

Полежал маленько. А куда торопиться? Теперь-то уж точно некуда. Чувствую, кровушка закапала. Достал платочек, по лицу размазываю. Ну, вот тебе, ёбчика мать-то, сходил за хлебушком.

Посидел-посидел, тупо, помню, еще заметил, что каблуки на ботинках уже стоптаны совсем, в ремонт надо, встал, сумочку с хлебом с травки подобрал, да пошаркал домой, асфальт пачкая.

По тормозам рядом. Менты. Что? как? Меня на переднее сиденье, и газу по переулкам.

И, действительно, идут по дороге двое, друг за дружку держаться.

— Эти?

— Они.

Просимо до хаты, гости дорогие.

Приезжаем в отделение здешнее. Заводят этих деятелей. Распиздон, что меня приветил, так дружественно кому-то: а, мол, Вася, здорово. Меня на скамеечку у входа посадили, я кровку слизываю, а тут, буквально, еще один мент подошел. Амбалистая такая ряха. Молотобоец кубанский. Этот, мой-то, к нему с объятиями, а тот дверку в комнату открывает и заводит его. Дверку прикрыли.

Чего я здесь, думаю, Артушенька, сижу? какого доброго жду? домой надо шлепать, бодягу свинцовую на харю лепить. А то как бы самого, неровён час, на пятнадцать суток не закатали. У нас ведь как? Ягненок всегда виноват.

Слышу там, в комнате, будто шкаф упал. Выводят моего. Потускнел он что-то, не веселится больше. Расстроился что-то. Повели, руки за спину. Дежурный ко мне: «Заявление писать будете?» А чего не буду? буду. Написал.

Кособочу домой, размышляю, надо же, хороший же был день, настроение такое, а тут на тебе! Как нарочно. Не радуйся мол, свин, понапрасну.

Жена аж ахнула, когда дверь открыла. Понятное дело, я бы и сам на жопу присел: человек-человеком ушел, а является чучелин с харей расквашеной.

А по утру… Мало того, что физию по всем углам разнесло всеми цветами радуги. Губища, как у верблюда, вась-вась. Глаз грецким орехом. Нос набок, помидориной перезревшей. Рожа… Будто дети школьным глобусом в футбол гоняли. И это с одной-то плюхи!

Проходит дней там сколько-несколько.

Я на больничном, естественно. Сижу дома. Желтею потихоньку. Куда с таким телевизором?

Звонок в дверь.

Открывает моя.

Стоит какая-то баба чужая, ах-ах, так жалостиво, простите де, дурака моего, дело уголовное, и наглым буром в квартиру лезет.

Моя: «А мне какое дело? Не надо людей по голове на улице стукать. Пусть сидит. Поделом».

Эта давай рыдать в заходы. Вот, конфетки возьмите, коробку пихает. «Грильяж в шоколаде». Тут супчик-то со своей губой еле-еле цедишь, а она грильяж, видите ли, принесла, стерва. Я разозлился, губой шлепаю — уйдите сейчас же! вон отсюда! а та ни в какую, пихает эту коробку, слезы крокодильи льет. Ну моя, психованная была в это время какая-то, больная наскрозь, по психозам всяким в нервный диспансер ходила. Да забери ты эту коробку, вопит, лишь бы убралась поскорее.

В общем. Всучила она всё ж конфеты эти подарочные, еле-еле за дверь вытолкали.

Снова настроение говённое.

Я на диванчик, страдать. Добил меня этот грильяж совсем. Что, думаю, за невезенье! А тут сестра к моей зашла, та еще дура, конченая. Сели они, трясогузки, на кухне балаболить, самовар поставили чаи гонять. И конфетки так, кстати, вроде б пришлись. А чего с ними церемониться. Еще слышу и смеются, паскудины, надо мной. Хоть какая-то, от него польза, говорят. Засранки. Открывают атласную крышку с цветами первомайскими — ба! три стольничка в коробке, на конфетах. Коричневенькие. С Кремлем.

Я тут же подхватился — нервы ж всё. На пределе. Кепку, плащ, деньги схватил и — в ментовку.

Нет уж, думаю, варвары. Не получится. Не на таких, сволочуги, напали.

Залетаю в кабинет. Лейтенантик, следователь, меня увидел, ну как солнышко ясное стал. «Помирились? Вот и ладненько, вот и хорошо. Вот тут, внизу, подпишите, что претензий больше не имеете».

Эге, думаю, сколько ж тебе дали, если ты такой ласковый. Да и черт с вами!

Подписал!!

Вышел, брату с автомата звякнул, выезжай мол, Вовка, дело есть. Взял водки, шампанского, коньяка дорогущего бутылку, язык, икры, буженины, рыбы красной, фруктов разных на базаре. Самого такого, что в жизнь бы ни купил. Да зашел ещё в радиотовары и «Океан-209» взял, закордон слушать.

Дома — скатерку, сервиз достал, хрустали. Посидели существенно. Джаз по «Голосу Америки» поймали. Закусили, как цари.

А и правильно, Артушка, сделал, брат говорит. Всё равно б его отмазали. А так — деньги. Живые.

И когда, бывало, денежек в доме нету, жене, помню, говорил: «Пойти может, прогуляться, губу подставить?»

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Вяло побросав еще с полчаса мяч, сборище потихоньку расползлось. На сегодня волейбол стал безнадежно не интересен.