— В дурке-то интересно?

— Не думай, паря. Жизнь в тех местах мимо не проходит. Директора лежат, аспиранты в кандидаты. Интеллигентный всё народ. Есть с кем поговорить за душу мятежную.

— Да. Не отведавши горького, не отведаешь и сладкого.

— Пора тост. В стаканах стынет. Кто?

— Одного художника попросили написать портрет императора, — начал Рисовальник. — Император был кривой на один глаз, и одна нога у него была короче другой. Художник нарисовал как есть — и ему отрубили голову. Другой художник попросил императора посмотреть вдаль и поставить ногу на пригорочек… Так выпьем же за социалистический реализм.

— Завидую я вам, — сказал Седой. — Хорошие у вас профессии. Творческие. Мне, лично, дюже нравится. У меня дядёк — композитор, между прочим. В далеких сибирских краях проживает. Боевой старичок. До сих пор подпрыгивает. Как ни заеду — всё новый роман крутит. Всё студентки да аспиранточки, словно лебеди-саночки. Только официально четыре раза женат. Того и гляди Чарли Чаплина переплюнет. А между этим вот, подюбочным, оперетки строгает. Бодрые такие. С радостным маршем, с песней веселой. Песенки на злобу дня: мартены, заводской гудок, упоенье в бою. А с июня у дядька сезон. Сам-один, две певички, мужичок с баяном. И этакой эстрадой чешет по здешним курортам-санаториям, «встреча с заслуженным членом», и прочая.

— И сколько платят, меркантильный вопрос?

— Тарифная ставка. Не боись, на жизнь набегает за непыльный часок. Система-то, главно дело, годами отработана, заготовочка от вставных зубов: «И вот маленький мальчик, сгорбившись под непосильной ношей, тащит в гору тяжелый футляр, а ночью, как Линь Бо, при лучинушке, выводит еще неумелыми пальцами мелодию про юную Сольвейг». Такая, примерно, бодяга. Весьма, я скажу, благодарно. Эти дела композиторские… Авторские от песенок на радио. Нотки вышли в издательстве — извольте в сберкассу. Где-то что-то публично исполнили, опять же мимо не прошли. Со всего, что в деле — каплет. Вот так и живем, не ждем тишины.

— Скажи, Иван Митрофаныч уважаемый, а как тебя на флот занесло? По призванию?

— Какое там, призвание. Так уж повернулась. Как говорят: жизнь — роман писать можно. История жизни у меня… Не каждому такая история по зубам. По такой жизненной истории вся грудь должна быть в орденах и медалях, в школах детям должны показывать как вечный пример. Смотри: в диверсионной школе учился, по морям-океанам тонул, заграницу в разных видах видывал. Чего только не было. Даже в тюрьме иноземной сидел. Один раз элементарно на чужой стороне заблудился. Не скажу, что трезвый был, но остался раз в инпорту, корабль без меня ушел. Еле отбрехался. В другое государство добирался в консульство. Могучая история! Кино можно снимать.

— Ты уж давай со шпионской школы.

— Сидел я в сортире привокзальном…

— Хорошее начало!

— Сижу я в привокзальном гальюне. Зашел мужик, поставил солидный портфель на подоконник и засел думу думать. И увлекся. А я взял портфельчик как само собой и вышел. Мне пятнадцатый годок идет — самое время себя показать. Зашел в подворотню, замочек щелк, открываю — небеса синие и голубые! он доверху деньгами набит. Под завязочку. Битком. Лежат одна к одной пачки здоровенных ассигнаций, с банковскими печатями. Ну, может быть, зарплата какого-нибудь учреждения, колхоза. Первая умная мысль — пожрать купить. Накупил. Не помню и чего. Иду, сам не понимаю что и зачем, кушаю. Кукурузину вареную, по-моему. Радуюсь. А навстречу тот самый мужичина. Носом к носу. А ну, говорит, пащенок, дай сюда. Да как выдаст мне! подшебальник. Я портфель бросил, и деру. Ох, я был… — Седой стал подыскивать слово, — такой…

— Шебутной? — подсказал Лёлик.

— Та дурной! Если б не разведшкола, наломал бы дровец. На хорошее чего не хватало, а дурь какую — это мы будь готов — всегда готов. У меня приятель, Воробей, давай говорит, поезд грабанём. Люди едут, спят ночью, а мы газ пустим. А потом — кошелёчки! Чик-чирик! «Так через дверь выдует». «А мы тамбур утеплим». «А чем?» «Одеялами». «А сами как?» «В противогазах!» И на полном серьёзе! Планы разрабатывались. Один другого чище. Идей таких, вумных, — солить можно.

— А дальше?

— Той же ночью «черная Маруся» подъехала — и на нары.

— Чарка о чарку, не палка о палку. Сдвинули!

— Что? Уже последыши? Вы чего так разливаете?

— Весь вечер ему толкуют, что жрать вино вредно! Смотри, великий закон откроешь.

— Вот что, бездельники, — сказал Маныч после обеда, — хватит валяться. Надо Рае помочь.

— Ты только прикажи и мы не струсим.

— Будем виноград на вино давить, — сурово сказал Маныч.

— На вино?.. Чего ж мы лежим-то?

Ржавые сетки на кроватях с облегчением высказались.

На Раиной веранде стояло с десяток широких плетеных корзин, доверху наполненных виноградными гроздьями. Маныч раздал каждому по тазику и по стеклянной банке из-под солений.

— Берете груню, мусор в мусор, бубочки в дело. Баночку на руку, — Маныч с трудом просунул красный кулак в двухлитровую банку, — и давите их гадов, давите!

Сок брызнул ему в лицо и Маныч чертыхнулся, вытирая глаза подолом Раиного передника.