— А Рая? На два фронта?

— Не вздумай, Маныч, камбуз облажать.

— Артуха, мы тебе доверяем. Береги Раю, Артуха.

— Рая — мечта гурмана, — успокоил Маныч. — Спрашиваю, чего ты такая белая? снежный человек позавидует. Говорит, мне, дескать, с таким бюстом стыдно на пляж появляться. На бляж, я ее поправляю. Что? спрашивает. Ничего-ничего, говорю, такой бюст как у тебя — это народное достояние. А я, говорит, все равно стесняюсь. На меня лифчик невозможно купить.

— Да, мейфы там знатные.

— Надо запасной вариант прорабатывать, — обеспокоился Минька. — Что та клава, которая повариха во второй смене?

— У нее абрек, вечерами встречает. Зарэжэт, слюшай.

— Это ее муж. Кстати.

— А другая? смуглявенькая? Типа молдаваночки. Может сходить? картошек с ней почистить?

— Она еще юннатка. Там без толку. И каш она не варит.

— Оставьте молодняк, — покровительственно сказал Маныч. — На крупного зверя надо охотиться.

— Вот если начальницу столовой завалить…

— Будем с чешским пивом.

— Хотеть не вредно.

— Пива?

— Пива тем более не вредно.

— Пива бы сейчас не слабо…

После сытного обеда с горы сползает тень и мы, по закону Архимеда и с сознанием хорошо выполненного долга, отдаемся Морфею.

Любим мы это дело. Надо же хоть что-то в жизни по-настоящему любить.

После ужина, когда котлы уже почищены, плиты остыли, тарелки высохли, а сама столовая закрыта на замок, Степан Сергеевич, выбритый опасной бритвой, в свежевыглаженной, пожелтевшей от стирок рубашке, нажимает прокуренным ногтем кнопочку «пуск» и казенная «Комета», через систему оповещения под названием «колокольчик», начинает наматывать метр за метром, вечер за вечером, одну и ту же пленку с «друзьями», «ребятами», «молодцами», «гитарами», «маками» и «птицами». Контингент, ждавший темного часа целый день, выползает из своих бунгало к раковине эстрадки, где уже стоят наши колонки, протянуты провода, «мама» в «папе», а штекера в гнезде.

Помимо контингента, преимущественно женской молодежи, уверенно вступающей в жизнь с подмостков института инженеров транспорта, на поскакушки-погляделки сползаются от мала до стара: дикари и дикарки, обитающие в близстоящих курятниках и сараях местного сектора; пацанки с нулевым размером молочных желез и их прыщавые одногодки с сигаретами «БТ» в кармане, сбежавшие из пионерского лагеря по соседству; пенсионеры, пересудов ради; какие-то тетки курортного возраста, видавшие больших за печкой тараканов; сопливцы с пальцем во рту, которым давно пора фить-пирю, но маменька еще не нагулялась; и даже погранцы, судя по положению ремня и пилотки, явно находящиеся в самоходе.

Расположенные к активным действиям после «верных», «веселых», «добрых», «поющих», «красных» и «синих», авангарды контингента жаждут возвышенного и нам остается выкрутив всё, что можно и нельзя, врезать с места под горку «Уби-дуби» незабвенных «Криденс», которые ривайвэл в круге чистой воды [6] .

Киловаттами, наша лейся песня на просторе, при всём вкручивании и выкручивании, никого удивить не может. В зоне сопения и топтания как-то еще и слышно, а на большее ты не рассчитывай.

Хотя, по мнению Степана Сергеевича, — или СС, как его возлюбили за глаза, — и это слишком громко, а значит идеологически неправильно. «Здесь граница», трагически поднимает СС указательный палец, призывая бдить днем, ночью, а тем более вечером, когда контингент наиболее несобран, расхлябан и, прости, Его Святейшество Устав караульной и гарнизонной службы, развращен. «Иностранщина» в нашем разнообразном репертуаре крючит СС зубной болью.

— Опять, — страдальчески высказывает он Манычу, апеллируя к его блестящей голове. — Опять ваши буги-вуги.

Маныч, прошедший вместе со славным совейским джазом не один десяток худсоветов, подхватив СС за локоток, скорбно кивает, соглашаясь с каждым словом, а затем, положив руку на сердце, и наклонившись интимно к заросшему жестким волосом уху, восклицает:

— Степан Сергеевич! дорогой мой, что и говорить! Мне оно надо? Мне эти дурнопляски, сами понимаете, до какого места. Как гражданин гражданину: я с вами целиком и полностью. Но, — Маныч разводит руками, — рекомендовано. Циркуляр на то. Даже и догадка не возьмет: зачем? для чего? Вы поглядите, уважаемый мой, всё ли-цен-зи-ро-ван-но, — вставляет Маныч заумное слово. — Всё! Посмотрите: что творится в киоске «Союзпечати» — сплошные вокально-инструментальные ансамбли. И к тому же на английском языке. «Любовь нельзя купить» [7] . Это что такое? Чему учат, спрашивается? Целенаправленно, не иначе, я вам скажу. Конвергенция, скажем дружно. Уж на что у нас, в областной филармонии, а опять же, — если коллектив едет за рубеж, в приказном порядке обязывают включать в репертуар до тридцати процентов модерняги, а уж потом, остальное, пожалуйста — Шуман. Директору эти штокгаузены всю программу ломают, а что сделать? Установка. О чем это, скажите, говорит?

— Это за рубеж! — рубит отставник. — А здесь наша земля!

— Как бы не было неприятностей, Степан Сергеевич, — вежливо вздыхает Маныч. — А если какой хлыщ заглянет: как с культурно-массовой обстоит? Почему однобоко?

— А у вас этот циркуляр есть?

— Ну кто? кто мне его даст! Сами посудите. Это документ строгой отчетности. Для служебного пользования. Нам директор филармонии для сведения доводил, а уж его самого в управлении культуры под роспись ознакомили.

— Я запрошу, — твердо говорит бывший майор и отходит неудовлетворенный, но поколебленный. И в самом деле, сколько уже разочарований в их нетвердой линии. Сколько уже просрали, головотяпы. «Циркуляр». К ногтю — вот и весь циркуляр.