После морской прохлады берег дохнул раскаленной жаровней, безоговорочно установив свои тоталитарные права.

Болтаясь по проспектам, и, дурея от горячего асфальта, для начала мы прошлись мимо стихийных очередей за краснодарским чаем в расписных жестяных банках, лотков с распашонками и кепками, галантереей-бижутерией, тапками, брелками, сувенирами, открытками и прочим сопутствующим пляжным добром. Одуревшие и оглоушенные после провинциальной тишины, отстояв очередь за мороженым, которое прямо-таки текло из рук и норовило остаться на штанах, еле-еле нашли свободное местечко и присели на лавку у фонтана. В процессе потребления продукта, в целях сохранения физических и душевных сил, решено было обратиться к методу Рисовальника для того, чтобы с наименьшими усилиями ознакомиться с местными достопримечательностями: сели в первый же попавшийся автобус, проехали несколько остановок зайчиками и невзначай вышли на рынке.

Бывали ли вы на настоящем южнорусском рынке? Любите ли вы эти рынки как люблю их я? С их дурманящим запахом, приговорами торговок и яростной торговлей покупателей, со всем этим состоянием праздника, свободы, какой-то чужой и даже, кажется, запретной жизни.

На рынке торговалась диковинной величины петрушка, размером с хороший куст; баклажаны в разных препозициях — от жаренного — паренного до маринадно-фаршированного; фасоль и перец, не уступающие баклажанам в ассортименте; морковь в корейском соусе; маринованный чеснок, малосольные огурцы с мизинчик, помидорки «дамские пальчики» один к одному, горы фруктов и залежи зелени. На дегустацию, по совету Маныча, заявили по баклажану, фаршированного грецким орехом, оценив как безусловное средство наутро с похмелья.

А вот он и Зощенко, вот он и Бабель, что Минька как-то притаскивал буквально на вечер и прочитать которого мне так и не удалось.

Фланируя по нарядным улицам вечно веселого города, томясь вечно городской жаждой, не могли же мы не зайти в попутное заведение без пивной кружки на вывеске, но со знакомыми столиками, знакомыми фигурами за столиками, с знакомыми кружками в руках этих фигур. Если бы не зашли — это были бы не мы. Нас сразу можно идентифицировать.

Дело здесь было поставлено не копеечное. Пиво наливали широкой струей и пены нагло набузыкивалось в полкружки. Но на это как-то никто не обращал внимания, это было столь же естественно, как не мыть руки после малой нужды.

— Надя! — махал руками диковатый мужик с недельной щетиной, обращаясь к другому такому же мужику, на первый взгляд близнецу, — я тебе ставил. И ты мне ставь, понял? Если не понял…

— Паша, не заводи баркас, — вяло отбивался сосед, и отворачивал опухшее лицо в сторону.

Как ни странно, но перед «Надей» и Пашей стояло несколько полных кружек, и сами они держали по кружке с пивом в руках, расплескивая светлую жидкость на пол.

К оккупированному нами столику, пристроился бодрый пенсионер с орденской колодкой на легком пиджаке и аккуратно подстриженной щеточкой седых усов.

— Здесь всегда свежее, — сказал он компанейски, вытирая усы белоснежным платком.

— И отстоя и долива никто не требует.

— И сдачу.

— Где, позвольте спросить, воевали? Вы уж извините меня, — проявил Маныч вежливый интерес.

— Третий Белорусский, — строго ответил тот. — Войну в Восточной Пруссии закончил.

Маныч переместился со своей кружкой к ветерану.

— И мой, скажите пожалуйста, на Третьем Белорусском. И медаль у него «За взятие Кеннигсберга», — почему-то растрогавшись, сказал Маныч. — Как сейчас помню — 4 апреля сорок пятого и генералиссимус вычеканен. Я ей в детстве в орлянку играл, пока отец не увидел и не выдрал.

— В каком же роду войск? — заволновался пенсионер.

— Артиллерийская разведка.

— Нет. Я всю войну в саперах. Анатолий Николаевич, — представился он, кивнув нам, и протянул Манычу руку.

— Артур, — в свою очередь сказал Маныч.

— А по отечеству как? — строго спросил ветеран. — Обязательно по отечеству. Когда по имени-отечеству, — отца своего величаешь.

— Арсеньевич. Артур Арсеньевич, — поправился Маныч.

— Как папа сейчас?

— На пенсию вышел и через год не стало. Скоропостижно.

— Да, — упавшим голосом сказал ветеран и повторил: — Скоропостижно. Я тут на днях кино смотрел, с Папановым. И всё вроде у мужика: и жена молодая, и работа министерская, квартира новая — и раз! Скоропостижно. А так, может быть, и пожил бы еще… Без бабы-то молодой.

Он отошел куда-то в сторону и тут же вернулся с чекушкой водки.

— Хоть оно и… Врачи мне житья не дают. Но с сыном солдата! — Он плеснул в два граненых стакана, принесенных с собой, остальное разлил нам прямо в пивные кружки.

— За Победу, — тихо сказал Маныч.

Ветеран задрал голову вверх и часто-часто поморгал.

— Нервы уже не к черту, — выдохнув, после выпитого, сказал он. — Я ведь за зеленью, на базар. Жена уже второй год не встает. Всё приходится самому. Ну да пока силенка есть еще.

— Давайте я вас на транспорт провожу, — предложил Маныч.

Мы тоже допили пиво и вышли из прохлады пивной на жаркую улицу.

— Дед, помню, никогда не говорил: «Дали мы им, гадам!» — сказал Минька, глядя вслед Манычу и ветерану. — И кино смотреть про войну не мог. Врут всё, говорил.