— Пятое июля сорок третьего года, — монотонно говорил Родька. — Тогда тут такое творилось — жуть, я читал. Штурм Черкасского немцами, три танковых дивизии и одна бригада, две пехотных дивизии, артиллерия… Каждый год, каждый год все возвращается! Продолжается два-три дня, потом снова затишье до следующего лета. В полях до сих пор кости находят…

— Почему никто об этом не знает?

— Вы про кости? А-а, о Прорывах? Не докажешь. На обычных фотоаппаратах пленка засвечивается, цифровые ломаются, на видео тоже заснять невозможно. Бабка говорила, будто приезжали в девяностых какие-то уфологи из Ставрополя, двоих потом в дурку увезли. Что именно их настолько напугало — понятия не имею. Один сгинул бесследно, остальные умотали сверкая пятками и до сих пор помалкивают в тряпочку, в Интернете ни единого упоминания, нарочно искал…

— Как — сгинул? — я запнулся.

— Да вот так. Милиция дело вроде прикрыла, участковый и следователи из района все-таки из местных, соображают, что к чему.

— То есть Прорывы не настолько безопасны, как ты мне втирал?

— Не знаю! Все могло случиться! Там к западу заболоченный овраг, случайно свалишься, утонешь — никто не найдет! Никогда. Из деревенских они к себе никого не утаскивали, я бы обязательно слышал разговоры… Прорывы тоже разные бывают, когда сильнее, когда слабее — прошлым годом только огоньки ползали да радио перестало работать, еще наши самоходки у северного склона появлялись. А в этот раз — настолько ярко и реально, что жуть берет. Ох, зря я вас втянул, не надо было…

— Забудь, — отмахнулся я. — Переживу. Та-ак, а это что еще за чудеса?

«Пантера», которую мы наблюдали меньше часа назад, материализовалась в полусотне шагов впереди и правее — только что танка не было, и вот корпус с желто-зеленым камуфляжем начал появляться из пустоты: сначала часть правой надгусеничной полки и ведущее колесо с вымазанными коричневатой глиной траками, потом борт башни, ствол… Отчетливое впечатление, что машина медленно проходит через некий невидимый барьер, червоточину между реальностями. Послышалось тихое урчание двигателя.

Танк на малой скорости прополз вперед несколько метров. Остановился, слегка дернувшись вперед-назад. На передней бронеплите мелькнула яркая белая вспышка, кажется, попадание или из ПТР, или из легкой противотанковой пушки, не способной пробить мощную броню — вроде бы на второй линии обороны я видел замаскированную «сорокапятку» М-42, совершенно не подходящую для борьбы с подобными целями, в лоб такая пушка «Пантеру» не возьмет…

Башня начала поворачиваться, ствол чуть опустился.

— Она на нас смотрит, — заворожено проговорил Родька. — Прямо на нас!

Точно. «Пантера» решительно не обращала внимания на протянувшиеся в отдалении траншеи с противотанковыми заграждениями и гнезда орудий. Ствол с двухкамерным дульным тормозом был направлен точно в нашу сторону. Я сместился на три шага правее, потянув за собой Родиона. Танк довернул башню на несколько градусов ровно в этом же направлении.

— Она не должна нас видеть, — прошептал я, на мгновение задумавшись о том, что говорю о танке, словно о живом существе, хотя там, под прикрытием броневых плит, должен находиться экипаж. — Не должна! Мы в их мире не существуем! Максимум, что она способна рассмотреть — двух призраков в необычной одежде!.. Не бойся!

— Я и н-не боюсь, — заикнувшись, сказал Родька. Клацнул зубами. Бодрится, это хорошо. Значит, не запаникует. — Что теперь делать?

— Делать вид, будто мы здесь непринужденно прогуливаемся, — огрызнулся я. — Диснейленд, милитари стайл. Откуда я знаю?!

Танк развернулся на одной гусенице. Если прежде «Пантера» стояла «в три четверти», ромбиком, то теперь оказалась обращена к нам «мордой». Соответственно повернулась и башня — черный провал ствола бесстрастно разглядывал двоих гостей из чужой реальности.

— По-моему, лучшая оборона — это нападение, — от испуга меня пробило на гениальные мысли и не менее гениальные решения. — Тебе не кажется, что она нас тоже боится?..

— Чего? — Родька аж отпрянул, покосившись на меня, словно на умалишенного. — Чего-чего?

— Оглянись, — посоветовал я. — Опять статика, все замерло. Живы только мы. И она.

Я не ошибался. Яркое представление, кажется, заканчивалось. Свечение на небе начало угасать, по земле вновь забегали голубые светлячки, запах грозы усилился многократно. Я физически чувствовал, как дрожит и вибрирует невидимый кокон, окруживший подножие Черкасского холма — струны, связывающие «там» и «здесь», были готовы лопнуть; неизвестная человеку сила, вызвавшая сопряжение двух планов бытия, истаивала.

— Брось, ничего серьезного! Будет она тратить снаряд на привидений, фантомов?

Хотелось бы верить самому себе. Однако получается плохо.

Шаг вперед. Второй. Третий. Я оглянулся — Родька, сжав губы в узкую упрямую полоску, не отставал. Из мальчишки выйдет толк — если я решился на «психическую атаку» неосознанно, повинуясь инстинкту и иррациональным чувствам, то Родион точно знает, что делает: во-первых, безоговорочно доверился человеку куда более взрослому, во-вторых, заткнул вполне обоснованный и естественный страх поглубже, по старинному принципу «делай что должен, и будь что будет!».