Чуть ниже трона кагана стоит другой трон, не менее роскошный. На нем сидит каганбек Иосиф, но в более скромном наряде.

Вдоль стен стоят князья иудейские, воеводы, начальники гвардии, командиры отдельных отрядов, книжники, судьи, раввины – все в весьма скромных одеяниях; перед каганом и царем сидеть никто не имеет права.

В трех шагах от трона, на коленях, лицом вниз, полулежит на ковре, вытянув вперед руки, посол, ибн Эфраил, сын Манасии.

– Ты еще прошлой осенью уверял нас, презренный, что каган Руси Святослав пошел со своей дружиной на север, чтобы избежать нашей кары, – цедил сквозь зубы слова каганбек, глядя с брезгливостью на плешивую голову посла. – Ты уверял, что обещание кагана Святослава придти к Итилю с войском было пустой похвальбой молокососа. Что скажешь ты на этот раз?

– О Великий! Мне нет прощения! Но позволь доказать тебе, что в моих словах не было вымысла и желания принести хотя бы малейший вред тебе и возглавляемому тобой царству! – воскликнул ибн Эфраил плачущим голосом, приподнимая голову. – Свои сообщения и выводы я основывал на донесениях лазутчиков и соглядатаев, которые сидят в Киеве и которым мы платим деньги. Один из них, хорезмиец, близкий к изменнику беку Феридуну, – да сотрется имя его, да постигнет кара его еще на этом свете! – уверял меня, будто в Киеве царит паника, будто каган Святослав на совете у матери-княгини Хельги сказал, что его войско не сможет противостоять войску твоего величества, что речь может идти лишь о спасении княжеского рода и Киевского каганата. Еще он будто бы сказал, что идет на север, в Невогород, чтобы собрать дань с подвластных ему народов для твоего величества, что ворота Киева будут открыты, если ты пожелаешь осчастливить этот город своим посещением. Я не мог не поверить этому человеку, сообщившему мне о настроениях среди властителей Киевского каганата и княжеской дружины. Тем более что другие соглядатаи так или иначе подтверждали сказанное. А послы кагана Святослава, посланные им во все стороны света, вернулись, как я тебе уже докладывал, ни с чем: никто не захотел вступать с ним в сговор против твоего величества, – да продлится твое царствование на многие годы! Но я, если ты помнишь, позволил себе выразить предположение, что сведения, полученные из Киева, могут быть ложными, а слухи могут распускаться из дворца самого кагана Святослава, чтобы направить наши мысли и поступки по ложному пути.

Посол замолчал и замер, вновь уткнувшись лицом в бухарский ковер.

– Ты забыл, презренный, что коназ Святослав убил наместника твоего царя, нашего родственника, незабвенного Самуила бен Хазар, брата нашего родителя, – да будет он принят в царствии божьем с почетом и милостью! Ты забыл, что гои истребили всех иудеев, наших подданных, пребывающих в Киеве! Паршивый пес! Разве ты не знаешь, что должен делать тот, кто приносит нам ложные сведения и слухи, кто с их помощью, вольно или невольно, направляет наши помыслы и дела во вред царства Израильского, данного нам в этой части Айкумены Всемогущим Богом на вечные времена?

– Я знаю, мой повелитель, – да дарует Всевышний тебе мудрость и волю, чтобы преодолеть все преграды на пути Израиля! Но если позволишь, всемилостивый, я выскажу, прежде чем исполнить твою волю и волю Господа, Бога нашего, еще одно – последнее – предположение?

– Говори.

– Войско урусов не впервой идет этим путем, но не затем, я думаю, чтобы напасть на твою столицу, – да хранит ее Всевышний тысячу лет! – а для того, чтобы, с твоего всемилостивейшего соизволения, проследовать в море Хазарское, ограбить города исмаильтян за Дербентской стеной, как они привыкли это делать в прошлом по своему варварскому обыкновению, и отомстить им за гибель своего войска и князя Хельги. Столица твоя непреступна для варваров, под ее стенами они найдут себе могилу. И каган Святослав это знает. Надо послать к нему навстречу послов и потребовать от него ответа, по какому праву он идет к Итилю, не испросив твоего, мой повелитель, всемилостивейшего соизволения. Если он скажет, что идет на исмаильтян, то взять у него в заложники его сыновей, потребовать половину добычи, а там Всевышний подскажет тебе, мой повелитель, что делать дальше с войском урусов и как отомстить им за их своеволие. Я все сказал, мой повелитель, – да будет имя твое прославлено в веках среди Израиля! А я весь в твоей власти.

– Хорошо. Может быть, ты и прав. К тому же вестник кагана Булгар не говорит, с какой целью и куда направляется каган Святослав. В таком случае поезжай ему навстречу и спроси у него о том, о чем ты здесь говорил. Возьми заложников и возвращайся. Только в этом случае я прощу тебя. Иди.

– Позволь еще раз припасть к твоим ногам, мой повелитель, – да восславится среди Израиля твоя мудрость, как восславилась среди него и среди гоев мудрость царя Соломона! – и ибн Эфраил, сын Манасии, прополз на коленях и локтях к трону и поцеловал носок сапога каганбека, затем, не вставая с колен, попятился прочь от трона, на ноги встал только у самой двери, вышел, согнувшись, и лишь за дверью перевел дух и мысленно возблагодарил Всевышнего, что встреча с каганбеком, не сулившая ему ничего хорошего, закончилась все-таки вполне благополучно. А там он как-нибудь выкрутится: не впервой.

– Что будем делать? – спросил каганбек у своих мудрых советников, едва за послом закрылась дверь.

Но никто ему не ответил на этот вопрос, ибо о том, что надо делать, первым должен высказаться сам каганбек: так заведено испокон веку. А уж потом наступал их черед, и каждый, в соответствии со своей должностью, обязан доложить, что он собирается делать, чтобы исполнить повеление царя наилучшим образом. Но приближение русского войска решало судьбу не какого-то племени, подвластного Итилю, определяло не количество дани, получаемой с варваров, и даже не одного сражения, а судьбу всего государства, их власти над другими народами и даже их существования на этом свете.

И тогда от стены неожиданно отделился молодой воевода Песах, сын Ахава, правнук того воеводы Песаха, который когда-то разгромил войска печенегов и угров, взял Киев и заставил русов сложить перед собой свои мечи в знак покорности. Молодой Песах вышел на середину зала и поднял руку, прося слова. Это было нарушением традиции и большой дерзостью, но каганбек понимал, что сейчас не до церемоний.

– Говори, – сказал он, когда стих едва слышный ропот хаберов, более знатных, обладающих большей властью и положением.

– За два дня мы можем успеть собрать лишь пятьдесят тысяч пешего войска, мой повелитель, и тысяч десять-пятнадцать конного из печенегов, кочующих поблизости, – говорил Песах с наглой уверенностью, не подобающей его положению. – Еще столько же можем вооружить всякого сброда из Хазарана и окрестных селений и выгнать этот сброд на поле битвы, но мы не можем надеяться, что сброд этот будет хорошо драться. Если же сзади сброда поставить дружины из иудеев, чтобы они убивали всех, кто попытается бежать, то в этом случае можно рассчитывать и на них. Пока русы перебьют сброд, их мышцы ослабеют, и наши дружины встретят русов подобающим образом…