Шрифт:
Я открываю глаза и вижу Женю. Женю.
Ночь, опять ночь. Приглушенный свет настольной лампы откуда-то сбоку. Надо мною белый больничный потолок – вижу его мутно, он расплывается и дрожит. Лицо Жени вырисовывается вполне четко.
– Что, Дим? Попить тебе? – Женя дотрагивается до моего лба тонкими пальцами.
– Женя, Женечка…
– Попить хочешь?
– Белочка… Ты живая, белочка…
– Будешь пить или нет?
– Буду.
Она приподнимает мою голову и поит из стакана, а не из поилки с длинным носиком – значит, дела мои не так уж и плохи. Падаю обратно на подушку, медленно ощупываю тело – сплошные повязки, правая рука не двигается, в гипсе, но чувствует все. Я жив, и Женька жива. Она здесь, рядом со мной. Вероятно, я в раю, и ангелы прячутся где-то в ординаторской, коротают время за игрой в медицинские карты.
– Где я? В реанимации?
– Уже нет. Утром перевели сюда, в отделение.
– Какая больница? Моя?
– Нет, наша. Здесь лучше.
– У вас есть своя больница?
– Теперь есть.
– Что значит «теперь»?
– Скоро узнаешь.
– Что вообще случилось?
– Я уже рассказывала, Дим.
– Ничего не помню.
– Я расскажу, а ты опять все забудешь?
– Теперь не забуду.
– Ты вернулся? Вернулся совсем?
– Насовсем. Навсегда. Обещаю.
Она наклоняется надо мной и целует – осторожно, в щеку.
– Бородатый, колючий! – она улыбается.
Трогаю лицо – и в самом деле отросла бородка.
– Давно я так валяюсь?
– Больше недели.
– Сколько во мне дырок?
– Точно не помню. Больше десяти.
– А в голове?
– В голову не попали, тебе повезло.
– Это называется повезло?
– Наши запеленговали тебя и помчались на выручку. Опоздали бы секунд на десять – было бы поздно.
– А так – не поздно?
– Я имею в виду – совсем поздно. Всех, кто в тебя стрелял, положили на месте. Ни одного в живых не оставили, можешь быть доволен. Впрочем, они сами нарвались, никто не просил их лезть.
– Значит, Мозжухина больше нет? – сиплю я.
– К сожалению, Мозжухин жив.
– Почему?!
– Его там не было.
– Разве это были не чистильщики?
– Нет, конечно, – говорит Женя с некоторым удивлением. – Я же говорила, кто в тебя стрелял.
– Да не помню я!
– Напоминаю еще раз: тебя пытались убить Алексей Паченов и Самвел Сардарян.
– Спасибо за напоминание, милая, – я слабо улыбаюсь. – Кто это такие, не уточнишь?
– Помнишь, как ты вытаскивал меня из квартиры Геки Петрова?
– Разве такое забудешь?
– Дружок Геки, тот длинный – Леха Паченов, мажор и неврастеник. Он сильно обиделся, когда ты избил его. Он пытался тебя найти, но ты вовремя ушел в подполье. Скорее всего, информацию о тебе ему слили чистильщики – сами они, вроде, убивают только фрагрантов, и решили устранить тебя чужими руками. Сардарян – известный бандюга, находится в федеральном розыске… вернее, находился. Леха заплатил ему за твое устранение. Все организовал Сардарян, но Паченов не смог отказаться от удовольствия самому поучаствовать в охоте. Так все и произошло.
– Ай, спасибо! – бормочу я. – Значит, как только я вышел на работу, сразу лишился вашего покровительства, да? Ко мне приходит гнусный Мозжухин и угрожает, потом попадаю на мушку ко всяким отморозкам, и все это время не могу дозвониться ни до тебя, ни до кого из вас. Ладно, я понимаю, что Гансу я нужен, как собаке пятая нога, но ты-то, Женя…
– Я не виновата, – Женя краснеет и отводит взгляд. – Так получилось.
– «Не виноватая я, не виноватая я»! Слышал я такую песенку!
– Не злись, Дим, пожалуйста! Когда на тебя напали, я была в Питере.
– Ну и что? Хочешь сказать, что твой смартфон не держит связь в Питере?
– Держит. Но у меня не было смартфона.
– Почему?!
– Так было нужно.
– О господи… – я устало вздыхаю. – Когда же наконец Ганса выберут в мэры и ваша чертова секретность закончится?
– Его уже выбрали, – говорит Женя, и вспыхивает радостно. – Все, Дим, Сазонов победил! Все мы победили!
– Что? – я не верю собственным ушам. – Когда победил?
– Вчера.
– Какое сегодня число?
– Второе октября.
– Вот это да… – Я чешу здоровой рукой в обмотанном бинтами затылке. – Значит, я пропустил самое интересное…
– Самое интересное впереди.
– Для кого интересное?
– Для тебя.
– Мне-то какое дело? Я же не фрагрант, я «обычный», и значит, неполноценный, и в любой момент тебе могут приказать бросить меня, и ты уйдешь, потому что Ганс важнее для тебя в миллион раз…
– Ты – фрагрант, – тихо говорит Женя.
– Что, не понял! – ору я, и пытаюсь сесть в кровати, но тело не слушается.