– Женя. А ей – нейрохирург Тихомиров.

– Ах, Тихомиров…

– И что?

– Ладно, не будем об этом.

– Что значит – не будем?

– Обонятельные нервы иногда регенерируют, – сказал Благовещенский, почему-то довольно напряженно. – Но не у всех и не всегда. Давайте закроем эту тему, Дмитрий Андреевич, возвращаться к ней в течение ближайшего месяца не имеет смысла, поверьте. Вернемся к теме нашего нового корпуса. – Он снова ткнул ручкой в макет на столе – так резко, что едва не проткнул картон насквозь. – Вы догадываетесь, кого мы будем лечить там – БЕСПЛАТНО?

– Детская онкология, – без малейших раздумий заявил я. – Ибо, когда возвращаешься на круги своя, начать необходимо с круга первого, дабы не нарушилось равновесие сфер земных и небесных. Душа профессора Кондратьева до сих пор жарится в аду на огромной сковородке; между тем, без него не появилось бы никаких подлиз, начиная с Ганса. Душа Кондратьева вопиет с того света о прощении, недаром он стал так религиозен к концу жизни – предчувствовал свой уход, позорный и жалкий. Теперь вы построили лучший детский раковый корпус в этой стране, а, может быть, и во всем мире – во искупление грехов Кондратьева. Но войти в эти врата сможет не каждый, а выйти – тем более. Потому что каждый из детей, кто претерпит и спасется, неминуемо станет мутантом. И будет вынужден жить не так, как обычные люди – по иным, не вполне человеческим законам. Скажите, Михаил Константинович, какие критерии в выборе будущих пациентов для вас важнее: тяжесть их медицинского состояния или же некие показатели лояльности сообществу подлиз?

– Я, к вашему сведению, фрагрант относительно недавний, – сообщил Благовещенский. – Трех лет не прошло после того, как меня собрали по частям после автомобильной катастрофы и позволили выжить – по настоятельной просьбе моей племянницы, влиятельной фрагрантки с многолетним стажем. Я еще не умею пользоваться феромонами, и непроизвольное их выделение доставляет мне больше неприятностей, чем хоть сколько-нибудь заметную пользу. Но положение мое завидно по сравнению с вами, Дмитрий Андреевич. Вы – совсем недавний фрагрант, только что, с позволения сказать, приобщенный к высшей касте. Только что инициированный. Смею предположить, что в голове вашей творится абсолютный сумбур – вы понимаете, что жить так, как вы жили доселе, больше не удастся, а как жить по-новому, не имеете ни малейшего понятия.

– Приблизительно так, – согласился я.

– Вы ненавидите Ганса.

– Нет, – произнес я настолько голосом настолько лживым, что не поверил бы сам себе, будь даже абсолютным тупицей. – За что мне его ненавидеть?

– Вы его ненавидите, – профессор утвердительно кивнул головой, – и не одиноки в этом. Многие из нас, новоявленных фрагрантов, когда-то терпеть не могли Ганса. Сообщество фрагрантов разделено на две половины. Первая часть, теперь уже меньшая по численности – это, так сказать, «первичные» фрагранты – те, кого детьми вылечил от рака Кондратьев, и кого Сазонов воспитывал в летней коммуне. Причины их тесной привязанности к Гансу объяснять не нужно – здесь и любовь, и благодарность учителю, и особенности феромонного общения, ставшие за многие годы устоявшимися рефлексами. Вторая половина – те, кто стал фрагрантом по самым разным причинам: кто-то из-за тяжелой болезни, кто-то по личному желанию. Все «вторичные» фрагранты прошли тщательную проверку на моральные качества. Лишь некоторые из «вторичных» имеют достаточный стаж, и уже «дозрели», научились владеть языком феромонов. И многие из «вторичных», особенно те, которые до своей инициации не были знакомы с фрагрантами, приходили в ужас и негодование, узнав особенности функционирования фрагрантского «муравейника»…

Я слушал Благовещенского и жмурился от удовольствия – как кот, получивший в качестве лакомства порцию рыбки. В кои-то веки высокопоставленный подлиза соизволил заговорить со мной откровенно и назвать вещи своими именами. Профессор был отлично образован, глубоко разбирался в вопросе и использовал адекватную терминологию, похожую на ту, которую я придумал сам для себя. «Высшая каста», «Феромонное общение», «Язык феромонов», и, наконец, как логическое завершение всего и вся – «Муравейник». Женя и прочие подлизы приходили в немедленную ярость, стоило хотя бы намеком сравнить их с насекомыми. Михаил Константинович понимал, что язык феромонов не является человеческим, но нисколько не комплексовал по этому поводу – он лишь изучал явление и делал прагматические выводы.

– …Не думайте, что фрагранты не осознают истинных причин своей привязанности к Гансу, основанной на подсознательном уровне, – продолжал тем временем мой собеседник. – Пока вы сами не стали фрагрантом, вам не открывали многих секретов, и даже постоянно искажали информацию. Но теперь все изменилось, теперь вы – НАШ, и должны знать все, чтобы, извините, элементарно выжить. Иван Алексеевич лично попросил меня поговорить с вами.

– Попросил или приказал? – уточнил я.

– А есть какая-то разница?

– Для меня – есть!

– А для меня – нет. – Профессор долил в чайник кипятка и набулькал себе новую чашку напитка, ставшего уже почти бесцветным. – Я мог бы спросить вас, Дмитрий Андреевич, о ваших проблемах, но не буду спрашивать. Лучше изложу их сам.

– Вы настолько о них осведомлены? Имеете на меня подробное досье?

– Кое-что знаю, но дело не в этом. Когда-то я сам прошел через подобные душевные мучения, и ваше нынешнее состояние хорошо мне знакомо.

– Вы справились с этим?

– Справился.

– Здорово. Завидую вам, Михаил Константинович.

– Да, мне можно позавидовать, потому что справиться было нелегко. Для этого потребовалось выполнить большую работу – прежде всего, по самовоспитанию, по перелому всех устоявшихся жизненных стереотипов. Вы готовы к такой работе, коллега?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Не хочется мне ничего менять. Не хочу подчиняться ни Гансу, ни его муравьиной иерархии. Хочу, чтобы меня с Женей оставили в покое, дали возможность спокойно жить и работать. Что будет, если я продолжу жить как обычный человек?