— А что, — спросил, — из них и ракеты пускают? Из подствольников? Но ведь граната выходит маломощная.

— Какую можно выстрелить с рук, такая и выходит. А мощные со станка нужно выпускать. И вообще, того, кто это вредительство выдумал, неплохо бы разыскать.

Провожал глазами удаляющийся катер и пытался понять извивы начальственной мысли. То, что я помню из сведений о войне в будущей жизни, и то, что наблюдаю теперь, порождает в моей душе уверенность, будто где-то в верхних эшелонах власти сидит хитрая вражина и нарочно устраивает пакостную неразбериху буквально во всём подряд. Или в том, до чего способна дотянуться.

Какую неразбериху, спросите. Да самую невинную. Я всей картины не знаю, но то, что приметил, расскажу. Вот сделал Таубин двадцатитрёхмиллиметровую пушку для истребителей с милостивой отдачей, для чего применил автоматику перезаряжания с длинным ходом ствола на темп стрельбы триста выстрелов в минуту. А её забраковали, потому что посчитали, что нужно не триста, а шестьсот. И стал Яша её переделывать. Ход ствола укоротил, пружину усилил и усложнил всю кинематику. Добился он заданной скорострельности, но само орудие стало ненадёжным — в слишком напряжённых условиях работают детали. Да ещё и, просто по законам физики, возросла отдача — новая МП-6 оказалась разрушителем самолёта, на который её попытались поставить.

Всего одно, казалось бы законное требование — повысить скорострельность, и истребительная авиация лишена двадцатитрёхмиллиметровых пушек. Изящная мерзость. Я уверен, что уже разработано другое орудие этого калибра и заданной скорострельности, но физику не обманешь — использовать его на истребителях будет затруднено из-за большой отдачи. Может быть, поставят на штурмовик или пикировщик. Но лично для меня факт намеренного вредительства очевиден — просто я не могу его доказать.

К счастью по чистой случайности предыдущий вариант, тихострельный, остался на производстве, потому что его ставили на МОТки. Поэтому в нужный момент нашлись стволы для Поликарповского истребителя. Ну и Николай Николаевич поступил мудро — поставил не четыре отдельных орудия, а счетверённую установку. Вернее, он так это сразу подал.

Но это только половина истории. В это же самое время на зениточном заводе имени Калинина на всех парах разрабатывают зенитный автомат калибром двадцать пять миллиметров — очень близко к Таубинской пушке. Дела у них не ладятся и они обращаются конечно к Таубину. И получают от него одобренный скорострельный вариант пушки с высоким темпом стрельбы и низкой живучестью. Разумеется, он им не подходит и они продолжают работу над собственным вариантом. Справляются, конечно, но темп стрельбы у них выходит ниже, чем у первого варианта Таубинской тихострелки: не триста, а около двухсот сорока выстрелов в минуту.

Это сколько же лишнего труда! И неплохо бы сообразить, чего ради было порождать ещё один тип боеприпаса, по параметрам близкий к ранее разработанному? Вот чую я в этом вражескую руку, хоть режьте меня!

Про историю с гранатомётом рассказывать не стану — уже много раз об этом поминал. Я это всё Вене отпишу в Москву. Он у нас майор государственной безопасности — ему и карты в руки. Тем более, мне показалось, за дело он болеет от души, а не по приказу. Нет, понятно, что ябедничать нехорошо, но моим детям ведь в этой стране жить. А сам я гниду никак не вычислю. Да и покарать её мне не позволят, гадину эту. Наверняка.

Сентябрь в наших краях месяц ещё тёплый. Днём жарко, ну а по ночам тут и в разгар лета немудрено замёрзнуть — континентальный климат. Резкий. Не настолько, как в Монголии, но накинуть на плечи не самую лёгкую курточку по ночам — дело совсем не лишнее. Так что еду я нынче в ватнике, потому что спозаранку. Сижу за рычагами серийного «сарая» и делаю элементарный прогон по сумеречной пока степи. Светает тут быстро, но до восхода солнца есть примерно час.

Почему прогон делаю именно я? Так у меня на испытаниях очередная моя коробка передач. Я их всё пытаюсь сделать покультурней, помягче. Синхронизаторы прилаживаю и опробую в деле. Сейчас задача — прямые участки, затяжные подъёмы и крутые спуски. Разные скорости, обороты двигателя — кропотливая проверка постоянных режимов.

Вот и выбрался я из поймы по грунтовому дну длинного оврага, осторожно миновал переезд и пошел отсчитывать километры. Назад возвращался уже в самое пекло мимо аэродрома. Мне бы и не зачем туда заезжать, а только вижу я на взлётной полосе какую-то суету, и так мне вдруг стало любопытно, что я маленько довернул и мимо ангаров подъехал к кромке лётного поля. Обычно тут, закатив истребители под крышу, копаются в моторах техники. Но сейчас все толпятся у перевернувшегося самолёта, доставая из него пилота и пассажиров.

— Ты, сын упрямого ишака и блудливой козы! — кричит наш директор на лётчика. — Разве непонятно, что асфальт размяк от жары и надо садиться на грунтовую полосу?!

— Так осень уже, — отпирается лётчик. — Кто же знал, что колёса погонят такую волну?

А я смотрю на побитую машину и искренне скорблю — она напоминала мне Ан-2 из той прошлой жизни. Тот факт, что СХ-1 несколько меньше — не разглядишь, когда он в воздухе. Теперь же, «любуясь» на эту кучу дров, понимаю — такое не чинится. Бывает, знаете ли, когда машина вдребезги, а люди отделались лёгкими ушибами. Случается и наоборот. Техники авиаполка оттаскивают в сторону обломки и складывают их у стены ангара под причитания нашего директора: