— Уже заряжена.

Она вынула спичечный коробок, сунула сигарету в губы. Спичка звучно треснула, девушка затянулась с воздухом, пустила сладковатый пряный дымок. Алекс поглядывал на нее исподлобья.

— Будешь?

Он отрицательно покачал головой.

Она хмыкнула и снова затянулась особенным образом — ловя приоткрытым уголком рта воздух. Лунь заложил круг над полем и неторопливо приближался.

— Так о чем была сутра для дивизии архатов? — спросил Алекс, наблюдая за птицей.

Девушка молчала, пока не выкурила всю сигарету. Лунь, не долетая до их мыса, свернул и проплыл мимо, высматривая что-то в травах.

Алекс обернулся. Девушка смотрела на него снизу. На ее щекастом лице влажно синели глаза. Она тихо улыбалась.

— О росистой земле, — негромко сказала она, поправляя рыжую прядь, — перед домом, охваченным пламенем. — Ее голос звучал мягко. — Я уже говорила… Не только, конечно. Но достаточно и этого. Ведь тот, кто проповедует хотя бы одно слово этой сутры, выполняет великий обет. И тот, кто слушает тоже! — Она засмеялась.

— Значит, я приобщен? — спросил Алекс. — Есть надежда переродиться в лучшем мире?

— А где бы ты хотел?

— Да здесь же. Но в другом качестве, например, владельцем горы.

— Барином?

— Нет, это противоречит граборству. Хорошо бы устранить всякие противоречия. Может, для этого надо, чтобы все действительно уже стало одной только речью. И был бы я лишь именем вроде нашего знакомого Луня.

— Чудн о , — сказала Маня. — Никогда не думала, что можно зарулить в эти пустоши и услышать что-то типа этого. — Она посмотрела на него из-под ладони. — Ты похож на одного музыканта. Просто его реинкарнация.

— Да, я однажды держал палочки — дубасил по барабану на «Зарнице».

— Ты действительно здесь просто прогуливаешься?

— Ты думала, сочиняю музыку?

— Я хотела спросить, что стало с тем парнем?

— С Егором? Он пропал без вести в Чечне.

— Воевал?

— Да, его призвали.

Маня помолчала.

— У Чжуан Чжоу есть персонаж по имени Пропавший Без Вести Во Вселенной, — сказала она.

Алекс кивнул.

— Неплохое имечко.

— И крейзи-вселенная! — подхватила она с энтузиазмом. — С Островами Блаженных, Садом Умиротворения Предка, Бабкой Запада, которая любит свистеть, енотами с человечьими глазами, живыми Радугами, полосатым существом, которое как увидит человека, сразу засыпает. А горная собака, умеющая бросать камни, увидит человека и начинает смеяться до упаду. А еще есть псевдоолень с белым хвостом и человеческими руками! И бог Гордый Червь, женщина, выплевывающая шелковую нить, богоборец синтянь без головы, он из сосков сделал себе глаза, а из пупка — рот, когда ему свинтили голову. А если поешь там травы ган с листьями как у мальвы и виноградными гроздьями, — не сойдешь с ума!

— Это здорово, — согласился Алекс.

— Но особенно мне нравятся утки с одним глазом и крылом. Летать они могут только соединившись. И зовут их, — проговорила она, смеясь, — маньмань! Там приносят жертвы рощам, чтобы вымолить дождь. Один даже царь в такой роще остриг волосы и раздробил руки, чтобы побороть засуху. Ты бы смог раздробить руки? — спросила она, показывая на его смуглые руки в вязи вен, заросшие выгоревшими на солнце волосами.

— Нет, — вынужден был признаться Алекс.

— Ну да, — проговорила она, вставая. — На календаре ведь постмодернизм. Добровольные жертвы влом, не по кайфу. — Она протянула руку, чтобы сорвать грушу. Алекс отвел взгляд от мокрого пятна на футболке и выбившихся золотистых волосков подмышки. Девушка храбро вонзила острые зубы в зеленый крапчатый бок мелкой груши, но на этот раз не выплюнула, а лишь слегка сморщилась. — Может, от этих груш человек обретает какие-либо особенные возможности. Или от чего-то избавляется… От чего бы ты хотел отказаться? Сбросить, как балласт? Ну, говори! Может, я дакини, воздушная путешественница пятого ранга, — засмеялась она, показывая зубы в грушевой мякоти. — Итак?.. Что, у тебя нет проблем?

— Есть, конечно, — проговорил Алекс. По его щекам стекали бисерины пота. — Ну… забыть то, что мешает… мешает мне стать экстремистом.

Маня фыркнула.

— О! И что бы ты взорвал?

— Немного техники.

— Офисной или военной?

— … и мирной.

— Так ты… как его? Ну, тот, кто ломал ткацкие станки?

— Нэд Лудд.

— Луддит? Обсад! Я бы тоже заменила машины на телеги! Нет, не на телеги-истории, а на всамделишные, с колесами и оглоблями. Только, пожалуй, поезда и оставила бы. Электрички. Надо же как-то пиплу по трассам перемещаться. И потом… железная дорога — это клево. Поезд Джармуша в «Мертвеце» — это вообще поэма! Надо было в поезде весь фильм снимать. Уильяма Блейка могли прямо там ранить. В соседнем вагоне мог ехать и Нободи-индеец, как раз возвращаться из Англии. Даже с томиком любимого Уильяма Блейка. И все головорезы, людоед, негритенок и сентиментальный чувак с медвежонком могли там быть. И девица, ее бывший бой-френд. И рокочущие переборы Нила Янга там звучали бы еще лучше.