Ветер гулко играл натянутыми чехлами стартовых установок. Матросы называли их гражданским словом «кровати».

Боевая тревога, сыгранная дежурным горнистом после объявленной командиром корабля задачи, молниеносно вымела, будто метлой, кубрики и палубы. Если пролетит птицей расторопный Кукин, выполняя приказ Ступнина, то тут уж ничего не попишешь: он и связной, и верный помощник.

Ракетные стрельбы с солидных дистанций по движущейся цели волновали не только бывших артиллеристов-дублеров, ныне отрастивших чуприны и получивших право самостоятельной вахты.

Василий Архипенко и его товарищи были скрыты в глубине корабля, в царстве автоматики и кибернетики, упрятанном под броневую палубу и защищенном бортовым бронепоясом и серией предохраняющих отсеков.

Центр, диктовавший свою волю артиллерии, теперь стал хозяином ракет.

Готовая ракета почти не попадает в руки человека, хотя ее с начала до конца сработал человек. Ракета тайно уходит с завода на склад и так же тайно попадает в свое гнездо. Нет стеллажей, стука прибойников, подающих, раздевающих заряды, заряжающих и всех остальных слуг артиллерии нарезного ствола.

Репетиция ракетной атаки озаботила лица людей. Возбужденно блестели глаза, расширились зрачки, потерялся дар речи в общепринятых нормах; команды бежали по шнурам в бронированно-каучуковой оболочке; ларингофоны, не искажая точности слов, металлизировали живой голос, отнимая у него аромат и краски.

После отбоя наблюдали с палубы за «жертвой», уходившей от них все дальше. Никто не шутил, даже самые отчаянные юмористы. Собравшийся на смену Карпухин толкнул локтем Василия, задержался возле него. Лицо у него было строгое, замкнутое.

— Последний раз горят на нем форсунки, Василий, — сказал Карпухин, почти не раздвигая губ.

Впечатлительный Столяров с побледневшим, осунувшимся лицом, болезненно-жадными глазами спросил, не отрывая взгляда от уходившего корабля:

— Команду-то снимут? Ведь там люди…

— А как же? Не оставят, — строго ответил Василий Архипенко, — когда подойдет время, один из эсминцев справится. Людей там оставили немного, только крайне необходимых… Так, что ли, Матвеев?

Матвеев ничего не ответил, по-видимому, задумался и не услышал вопроса. Столяров посмотрел на него, помолчал и, как бы ища сочувствия своим мыслям у более близкого ему товарища, сказал:

— Мне страшно, Вася. Представляешь: корабль на полном ходу, без единого человека на борту… У меня мороз по коже продирает…

— Этого нельзя допускать… чтобы мороз по коже. Мы, брат, люди военные. Не того еще в случае чего наглядишься. Мурашек не хватит.

Крейсер что-то просигналил флагами. Разговаривал с эсминцем, подойдя к нему на два — три кабельтова. Прочитать без оптики семафор не удалось — далеко. Однако нашелся мрачный шутник, остролицый матрос-второгодок.

— Про-щайте, товарищи, с богом, ура! — гримасничая, перевирал он семафор с крейсера.

— Не ври, — остановил его Одновалов, — вдумайся-ка получше в событие. Надо понимать, где можно юродничать, а где стыдно…

Одновалова научились уважать и за силу, и за степенность. Бывший каспийский рыбак подков не гнул, не шиковал своими мускулами, как некоторые хвастунишки, а по-умному, делами, отзывчивостью, а где нужно, и строгостью расположил к себе товарищей. Зачастую получалось так: молчит человек, а возле него кучкуются; а другой треплется, язык не остывает — и никакого успеха. По-разному человек достигает своего места в жизни. Мысленно рассуждая на эту нелегкую тему, Василий наблюдал за перископом следовавшей вместе с ними подводной лодки. Издалека казалось, будто некий превосходный пловец в ластах и маске с обычной трубкой для притока воздуха к легким соперничал с их быстроходным кораблем. А ведь внизу, куда уходит труба перископа, тоже люди, машины, оружие, свое особое, подводное товарищество. Все заманчивей становится этот род кораблей, все больше приковывает внимание, с каждым месяцем таинственней их пристанища.

С поразительной быстротой терялись берега полуострова. Полчаса назад еще маячила какая-то лохматая, словно папаха, вершина, и нет ее. Густые тяжелые облака наползали, дымились, как чугун, выпущенный из летка огромной домны.

Волны беззвучно неслись у бортов. Их естественный шум заглушали могучие турбины, ритмично потрясавшие корабль и утробно стонущие в борьбе с морем.

Пользуясь крохами времени, оставшегося до спуска в лабиринты горячих низов, рассказывал Карпухин историю своей женитьбы, довольный тем, что его слушают с жадностью не только молодятина, а даже пренебрежительный ко всему Архангелов и старший боцман Сагайдачный.

— Ну чего спрашивать, как мы с ней оформились? — говорил Карпухин самым что ни на есть прокисшим голосом. — Встретились после известного вам происшествия на комендантском огороде. Какого происшествия? — Хмурые и в то же время ласковые глаза котельного машиниста задержались на оживившемся личике Столярова. — Ребята знают какого. Сидели на губе и по требованию коменданта поливали его перец и помидоры соленой морской водичкой…

— Расскажите, мы не знаем, товарищ старшина, — попросил Куранбаев, — старшие товарищи всегда передают свой опыт младшим.