— Тогда я о своем опыте больше ни слова, — Карпухин постарался обойтись без всякой улыбки. — Мы отхулиганились, и хватит. Вы, Куранбаев, — другая, полностью сознательная формация флота, поэтому разрешите делиться опытом исключительно положительным, не противоречащим уставам и наставлениям. Итак, встретились мы на нейтральной почве, на лекции о культурном поведении советского человека. Вышли оттуда сытые от всяких советов, как мыши из закрома, и никаких у меня претензий к легкому флирту, ребята. Съели по мороженому, выпили крем-соды, легли на обратный курс — к ее дому. Поверите, даже под руку ее взять постеснялся. И этим, по моему мнению, я ее и пленил, так как моим кочегарским профилем никого не пленишь. Не тот красавец. Ушел я несколько в себе разочарованный, ведь она все же как-никак вдовка, ребенок есть, застенчивость моя тут ни к чему. На поверку оказалось — именно застенчивость сыграла самую важную роль. Призналась она мне потом. Если бы, говорит, ты сразу нахально полез с объятиями и всем прочим, налепила бы тебе пощечин, и амба всем встречам. Скучала она, как и всякая женщина, по уважительному к себе отношению, а нашего брата матросню вообще в копейку не ценила. Пижоны, мол, как бы сорвать. Это, хлопцы, всегда имейте в виду, решая программу своего поведения.

— Ты постарел, Карпухин, — сказал Архангелов с кислой усмешкой. — Нравоучениями нас и без тебя есть кому фаршировать. Как ты с ней договорился? Жених-то с тебя плевый.

— Как плевый? Я могу на аккордеоне, рисовать могу, в случае чего на танцплощадке заработаю, на плакатах. А ты, кроме того как разные валики крутить на программном устройстве, что можешь? — Карпухин отпарировал беззлобно и продолжал без всяких отступлений: время было на исходе, да и что-то подозрительно, строем над мутным горизонтом прошли реактивные самолеты. — Договорились мы по-взрослому. Не детский дом — сверхсрочная служба. А когда увязали все прочно, вплоть до выяснения материальных ресурсов, направился я к самому полковнику. Как-никак хоть и дальняя, а все же его родственница. Она мне ворота оставила открытыми, час выбрала, чтобы попасть не в зону урагана. Застал я полковника в голубой майке и в шлепанцах. Сидит под абрикосом, ест арбуз. Глаза веселые, может быть, успел предварительно трахнуть стопаря. Подхожу я к нему серее парусины, во рту сухо, ноги не гнутся. Сами понимаете, комендант, прикажет: «Кру-гом! Шагом марш на трое суток ареста!» Нет, вижу, настроение подходящее, улыбается, приглашает присесть. Наколол на ножик кусок арбуза, подносит прямо к моим губам, угощает… Осторожно, чтобы не порезаться, снял я с ножика арбуз, жую. Комендант сам начал беседу. Расспросил обо всем, похвалил за вступление в партию, назвал боевым единомышленником. Сработала моя Серафима не хуже ваших программных машин, ракетчики. Подействовала на самые чувствительные его импульсы. Сама появилась на завершающем этапе, из-за спины полковника делает мне знаки, веселая. И он обернулся к ней, смеется. Сразу, без дальнейших дипломатий, приступили к делу. Оказывается, ей от отца в наследство перешел домик на Северной стороне, по улице Леваневского. Почта близко, колонка во дворе, водой обеспечены, живем теперь там, устраиваемся…

На бреющем прошел турбовинтовой бомбардировщик, судя по вспышкам, оснащенный специальной аппаратурой. Заработала антенна самого важного радара, провожая «бизона», и, после того как погасли звуки реактивных турбин, самолет скрылся за высокой стеной морского горизонта.

Матросы продолжали топтаться возле Карпухина, ежились. В бушлатах продувало хоть и не до костей, но так называемый цыганский пот прошибал.

«Расчетливый, по-видимому, мужчина, — думал Василий, проверяя свои отношения к Галочке Чумаковой мерами, отпущенными Карпухиным. — Неужели любовь такая точная штука? Ворота открыла, настроение угадала, появилась вовремя. А если никто не откроет, если все по-другому? Если просто любить, тосковать, жаждать, метаться и, ничего не получая взамен, все же продолжать жить только этим?»

— А как же… любовь? — осмелился спросить Василий. Он ожидал насмешек, но их не последовало. Ждали ответа от Карпухина серьезно, с нахмуренными лбами.

— Любовь? — Карпухин проникся общим настроением. — Не знаю, как это назвать, а я уже там… с нею. Теперь у меня две цели: одна тут, на корабле, вторая там, дома. Думаешь, служить буду хуже? Нет! Лучше буду служить. Теперь меня никакие температуры не испугают. Лезу в котельную, к топкам, также и из-за нее, из-за любви. Драться буду тоже в таком же мудром сочетании. Теперь тот же Севастополь для меня втрое дороже, не подпущу к нему… И не только потому, что нашлась женщина, которая впервые назвала меня не Карпухин, а Колечка. Не только потому, что вот эта щека кочегара — ее и пемзой не отскоблишь — целованная… Да, да, братки, целованная… — Карпухин широко улыбнулся, стал очень красивым. И ушел к своим топкам, провожаемый сочувствием этих простых сердец.

Обедали, как всегда, ровно в двенадцать. После обеда сыграли тревогу, повозились возле стартовых установок, провернули механизмы, а их сотни на корабле, и после отбоя находившиеся на палубах матросы увидели флагман, возникший перед ними во всей громоздкой и ненужной массе металла.

Флагман что-то писал прожекторной морзянкой, ему отвечали. Потом несколько часов шли одним курсом вместе с эскадренными миноносцами под командованием Белебея, которому недавно вручили дивизион. Когда закат сгустился до темно-гранатового цвета, флагман величественно скрылся, последний раз уколов облака копьями мачт.

Василий наблюдал и впитывал в себя все эти картины необычного рейса. Наряду с ожиданием чего-то важного и жуткого в чувствительном молодом сердце продолжали жить штрихи из короткой повести котельного машиниста. До чего же просто и одновременно сложно течение жизни! Никак не угадать всего, что ждет тебя впереди. Отъявленный холостяк Карпухин обрел свое счастье и наполнен им до самых краев. А ему, Василию, уставшему от смутных надежд, приходится, пожалуй, раз и навсегда отказаться от них. Куда ему, обычному комбайнеру и по службе рядовому матросу, дотянуться до тех высот, куда поднялась его желанная, так растревожившая его душу!

Подобно этому посвежевшему ветру, перелопатившему крупную зыбь в крутую волну, налетела любовь на его сердце. Ишь как расправляется ветер с могучей стихией! Будто невидимыми глазу чабанскими бадигами погнал он со свистом и жутким воем густые отары овец. Бортовая качка не действовала на Василия, и к слабости тех, кто поддавался ей, он мог относиться с великодушием ветерана. Туда, туда, возможно, до самой Одессы бегут белорунные волны. Туда, где она, смелая и красивая до спазм в горле, близкая и в то же время далекая, как звезды.

Небо окончательно заволокло. Холодный дождь промыл палубы и трубы, блестевшие даже в темноте. Ракетный крейсер шел с погашенными огнями, со слепыми иллюминаторами. На крыле — отвесе мостика показался командир в накидке, черной и широкой, под стать морю, по которому он, неутомимый Ступнин, фанатично преданно исполняя волю народа, вел доверенный ему корабль, символ нового века.

Корабли, рассредоточенные по противоатомному эллипсоиду походного ордера, связывались по радио. Не только ночью, но и днем сигнальная вахта не открывала ящики с флагами, ограничиваясь обычным наблюдением всех четырех секторов.