Шрифт:
Карпухин по-хозяйски уселся за накрытым столом. Все говорило о приличном достатке.
— Сразу хочу предупредить: за Василия будь спокоен. Полная гарантия выздоровления, хотя в госпитале проваляется не меньше чем месячишко…
— Инвалидность?
— Нет. — Карпухин понял тревогу Петра. — Руки, ноги целы. Оглушило. Воды нахлебался. Сознание потерял. Плавал в холодной купели. Его с мостика снесло. Комфлота тоже купался, лежит с температурой… Давай-ка начнем с копченой султанки. Тут недалеко рыбацкая ватага, Серафима имеет там определенный вес…
— Дядя там у меня в артели, — пояснила Серафима.
— У нее кругом дяди и тети. Пойди разберись в фактическом положении вещей. Сегодня травили на полубаке, будто нашего батю, Ступнина, на адмиральские курсы посылают, в Ленинград. Без него скучно будет на «Истомине». Давай-ка выпьем за батю, Петр. Честный и справедливый он командир. И накажет, и обиды не испытываешь. Но однажды его наказание пошло мне на пользу, — Карпухин метнул взгляд на Серафиму, — не будь гауптвахты, вряд ли бы познакомился с моей нынешней хозяйкой. Благодарю губу, сосватала…
Карпухин со всеми подробностями рассказал о происшествии на комендантском огороде и об удачном сватовстве.
— Я счастлив, Петя, — откровенно признался Карпухин. — Искренне в этом убежден. И, если хочешь, горд. Куда бы меня могло при другом стечении обстоятельств унести в дрейфе? К пивной стойке. В партию вступил с душою, никогда своих поручителей не подведу. Остался на сверхсрочной. Не жалею. Пока есть силы и пока нужен на корабле. Служить кому-то надо. Наш город был, есть и всегда останется крепостью и флотской столицей. Казалось бы, сейчас тишь да благодать. И вдруг — взрыв! Приходится кое-кому почесать затылок… Ладно, если случайно, а ежели преднамеренно? Я не боюсь, пусть считают меня шибко бдительным. Я не только моряк, я коммунист, мне все дорого — и Севастополь, и твой колхоз, и моя Рязанщина, и все, что меня окружает, чем дышу… Это же наш воздух…
После ужина уселись на садовой скамейке. Любовались огнями рейда. На сердце Петра было и сладко, и грустно, снова толпились воспоминания. Далеким-далеким казался степной земледельческий приют, нехитрые заботы, однако занимающие его всего, без остатка. Не знал, завидовать ли Карпухину с его мирной пристанью у Северной бухты. Что ж, каждому свое. С каким нетерпением стремился Василий к морю, и вот — оно наказало. Хорошо, если все кончится благополучно. Не стал делиться с Карпухиным своими опасениями, а в мыслях неотступно вертелся старик в кузове «Ивана-Виллиса», надменный Черкашин, неспокойная его новая женушка.
Перед глазами вставали картины недавней трагедии… лопнувшие цепи, грохот, лязг, наклоняются мачты, кренится палуба… башни, вывалившись из гнезд, скользят и всей своей громадой обрушиваются на… Вася, Вася, много ли ему нужно? Худенький, настороженный, с комсомольским значком на груди… И неужели на него — мачты, башни, орудия?..
Какие же скрытые силы давно отгремевшей войны или мстительного коварства снова ворвались в их семью?
Крепкая голова флотского старшины раскалывалась от дум, испепеляющий огонь жег его, а в ушах, казалось, гудело тугое пламя автогенов; их ослепительные пилы, откованные из жидких газов, распиливали корабль на части.
«Забрать его отсюда, забрать, — настойчиво металась мысль, разрушавшая все, что он исповедовал раньше. — Увезти с собой теперь же, не оставлять».
— Ты не вздумай паниковать, — увещевал удивительно спокойный голос Карпухина, — флот есть фронт. Море всегда воюет. Море выковывает характер. Отними у Васьки море, товарищей, опасности — на всю жизнь останется моральным калекой. От кустовой тени будет вздрагивать…
Но Карпухин не догадывался ни о чем, подтолкнул его легонько в бок:
— Ты, я чувствую, устал в дороге. Пойдем-ка отдыхать. Симочка тебе такую перину приспособила: без скафандра в нее не ныряй, утонешь…
VIII
Солнце вставало из-за восточного щита Севастополя — Сапун-горы: там в мае сорок четвертого взошла заря освобождения, окрашенная кровью героев.
Робкие и негреющие первые лучи осветили мокрые от росы крыши и Панораму, побежали по морю и открыли линию горизонта.
Факел восхода осветил обелиски, дома, будто выпиленные из сплошного куска нуммулита, и улицы с их первородной чистотой линий, вычерченных руками прекрасных зодчих — строительных бригад.
Тени становились короче. Высоты, затемнявшие бухты, как бы поднялись еще выше. Над чешуйчатой рябью вод летали фарфорово-белые чайки. На крыльях их погасли розоватые блики, зато их брюшки казались теперь голубыми. Ночные краски вымывались из оврагов, из самых затаенных щелей.
К Василию Архипенко возвращалось его утро. После мрака блеснули первые лучи. Поднявшись с койки и удивленно прижмурившись — свет показался ему ярким, — Василий нащупал войлочные туфли и, переборов слабость, добрел до окна, грудью упал на подоконник. Ему хотелось увидеть то, что могло уйти от него навсегда. Сознание вернулось к нему вместе с цепкой жаждой жизни, о чем говорили его глаза, — им нельзя не поверить.