Трое Животных стояли и пялились.

— Что это? — спросил Барри.

— Серьги, — ответил Трой. И впрямь — на половицах упокоились семь сережек.

— Не это. Вон то! — Барри показал на два прозрачных студенистых леденца размерами с тыквы: они подрагивали на полу, как выброшенные на берег медузы.

Хлёст содрогнулся.

— Я такие раньше видел. У меня брательник работал на заводе в Санта-Барбаре, где их делают.

— Да что это за хуйня? — не выдержал Трой, вглядываясь сквозь пьяный туман.

— Это грудные импланты, — ответил Хлёст.

— А это что за червяки? — спросил Барри. К ковру возле края прилипли два прозрачных слизня.

— Похоже на оконную замазку, — сказал Хлёст. Еще он заметил, что у того же края ковер обсыпан мелкой синей пылью. Провел рукой, потер пальцами, понюхал. Ничего.

— Куда же она делась? — спросил Барри.

— Без понятия, — ответил Хлёст.

Густаво Чавес родился седьмым у кирпичника в маленькой мексиканской деревне, в штате Мичоакан. В восемнадцать женился на местной девчонке — фермерской дочке, которая сама была седьмым ребенком, а в двадцать — на подходе уже был второй ребенок — пересек границу и въехал на территорию Соединенных Штатов. Поселился у двоюродного брата в Окленде вместе с десятком других родственников и устроился чернорабочим — вкалывал по двенадцать часов в день, чтоб только прокормить себя, а большую часть денег отправлял домой семье; в отцовском кирпичном цеху он бы все равно столько не заработал. Делал он так потому, что это ответственно и правильно, потому что его воспитали добрым католиком — как и отца его, который тоже обеспечивал семью и не более двух или трех любовниц. Каждый год где-то за месяц до Рождества Густаво крался через границу обратно, чтобы отпраздновать дома, познакомиться с новыми детьми, что народились за год, и отлюбить жену Марию так, чтобы потом обоим и ходить было трудно. Вообще-то призрачный образ гостеприимно распахнутых бедер Марии часто являлся ему уже на День всех святых, и тогда бессчастный уборщик, размахивая мыльной шваброй, пребывал в полувозбужденном состоянии, перемещаясь каждую ночь туда-сюда по пятнадцати тысячам квадратных футов линолеума.

Сегодня он был в магазине один, но возбуждения как не бывало. Рождественская ночь, а он не может сходить к мессе или причастию, не исповедовавшись. Густаво было очень стыдно. Рождественская ночь, а он Марии даже не позвонил — вообще-то уже несколько недель с ней не разговаривал, ибо вместе с прочими Животными отправился в Лас-Вегас и все деньги свои отдал синей путане.

Конечно, сразу после того, как они забрали все вампирские шедевры и выручили за них столько деньжищ, он ей звонил, но потом всю жизнь ему затянуло мороком текилы и марихуаны, завлекло в злые тенета синей. Его — хорошего человека, который заботится о семье, жену ни разу и пальцем не тронул, а обманывал ее всего раз с троюродной сестрой, а ни с какой не белой женщиной, — погубило проклятье манды синей дьяволицы. La maldicion de la concha del diabla azul.

«Самое грустное и одинокое Рождество из всех, — думал Густаво, возя тряпкой мимо брезентового полога, прикрывающего вход в холодильник отдела сельхозпродукции. — Я прямо как тот бедный cabron [24] из книжки „Жемчужина“, [25] который просто хотел удачу поймать за хвост, а потерял все, что ему было дорого. Ладно, я на неделю запил, а жемчужина моя — синяя блядь, которая еблась так, что чимичанги заворачивались, но все равно». Думал он все это по-испански, отчего думы его звучали несоизмеримо трагичнее и романтичней.

Но тут из холодильника до него донесся шум, и он на миг испугался. Выжал тряпку, чтоб быть готовым ко всему. Ему не нравилось оставаться одному в магазине, но окно выбито, кому-то же надо сторожить, а он все равно далеко от дома, идти ему особо некуда, да и профсоюз проследит, чтоб ему заплатили вдвое. В общем, Густаво сам вызвался. Может, если он отправит домой чуточку больше обычного, Мария забудет про те сто тысяч долларов, что он ей обещал.

Но чу — что-то зашевелилось за пологом холодильника, брезент качнулся. Коренастый мексиканец перекрестился и попятился из отдела сельхозпродукции, размахивая шваброй чаще и уже не так тщательно. На линолеуме едва оставались мокрые следы. Он отступил уже до витрины с молочкой, и тут за стеклянной дверцей обрушилась пирамида йогуртов — будто кто-то специально оттолкнул ее, чтобы поглядеть в щель.

Густаво выронил швабру и ринулся в глубины магазина. На бегу он твердил «Славься, Мария», пересыпая молитву матюками, и не понимал, чужие ли шаги слышны за ним, или по пустому магазину разносится эхо его собственных.

«За дверь и наружу, — пело у него в голове. — Наружу и подальше». Он чуть не упал, огибая витрину с мясом, — ботинки еще не просохли от мыльной воды. Но одной рукой оттолкнулся от пола и рванул спринтерски, нащупывая на поясе ключи.

За ним действительно кто-то шел — легко шлепали по линолеуму босые ноги. Но быстро. И близко. Густаво уже не успевал остановиться и отпереть дверь, не смел обернуться, не смел осмелиться и обернуться, еще секунда промедления — и все пропало. Уборщик отчаянно взвыл единым выдохом и кинулся прямо на стойку с леденцами и жвачкой у касс. Первую кассу он преодолел вместе с лавиной шоколадных батончиков и журналов — у многих с обложек орали заголовки вроде «Я ВЫШЛА ЗАМУЖ ЗА ЙЕТИ», или «ГОЛЛИВУД ЗАХВАЧЕН КУЛЬТОМ ИНОПЛАНЕТЯН», или «НА НАШИХ УЛИЦАХ ОХОТЯТСЯ ВАМПИРЫ» и прочую белиберду.

Густаво полз из обвала на брюхе, как ящерица по раскаленному песку пустыни, когда на спину ему обрушилась тяжесть и вышибла из него дух. Он ахнул, пытаясь хоть как-то отдышаться, но что-то схватило его за волосы и дернуло голову назад. У него затрещало где-то в ухе, тошнотворно повеяло вонью гнилого мяса. Перед глазами завертелись лампы дневного света, банки с ветчиной и очень довольный картонный эльф, пекущий печенье. Его потащили по проходу и за дверь, в темную подсобку кафетерия, словно куль мясной закуски.

Feliz navidad. [26]

— У нас это первое Рождество вместе, — сказала Джоди, целуя его в щеку и одновременно щипля за попу через пижамные штаны. — Ты подаришь мне что-нибудь симпатичное?

— Привет, мам, — произнес Томми в трубку. — Это Томми.

— Томми, дорогой мой. Мы тебе весь день звоним. А там трубку никто не берет и не берет. Я думала, ты домой на праздники приедешь.

— Ну, сама понимаешь, мам. Я теперь управляю магазином. Ответственность.