— То есть ты мне что говоришь?

— Кошачье облако не будет расти экспоненциально. Единственный способ перекинуться на другие виды — это если жертвы в момент атаки будут кусать нападающих в ответ и поглощать вампирскую кровь. Вот почему людских вампиров больше не появилось.

— А собачьих? — спросил Кавуто.

— Моя догадка — коты их разрывают в клочья, они не успевают обратиться, — ответил Фу. — Я не бихевиорист, но сказал бы, что никакого братства среди вампиров нет и в помине. Если ты кот-вампир, ты, по сути, все равно кот. Если пес — все равно пес.

— За исключением Чета, — напомнил Ривера. — Который вроде кота, но не только.

— Ну, аномалии встречаются, — сказал Фу. — Я же сказал, это очень нечеткая наука. Мне такая не нравится.

У Риверы зачирикал телефон. Инспектор раскрыл его и посмотрел на экран.

— Животные, — произнес он.

— И? — осведомился Кавуто.

— Они в мясницкой лавке в Чайнатауне. Говорят, у них есть способ истребить вампиров, только они самих вампиров найти не могут.

— Можем привести к ним Марвина. Скажи, что едем.

Ривера держал телефон, как мерзкую дохлятину.

— Я не умею.

Фу выхватил у него из руки телефон, набил СМС и нажал кнопку «отправить», потом вернул.

— Все, вы уже едете. Мне показалось, вы говорили, что справиться со всем этим могут только присутствующие.

— Это правда, и они уезжают.

— Курточки не забудьте, — сказал Джеред. — Мы зарядили аккумуляторы и прочее. Включить сумеете? Или мне с вами поехать?

— Он еще ребенок, — сказал Ривера, перехватывая руку напарника. — Его нельзя бить.

— Все, ребенок. Ты изгнан из племени. Если узнаю, что ты пенис потрогал, даже собственный, отправлю в тюрьму для кобел-лесбиянок.

— А такие бывают?

Ривера поглядел на Джереда из-за плеча напарника и кивнул, медленно и серьезно.

Катусуми Оката

Горелая белая девушка залечивалась небыстро, а кровь у Окаты уже заканчивалась. Он, казалось, только и делал, что смотрел на нее, рисовал ее и выжимал ей в рот свою кровь. Рыжие волосы вернулись, угольки по большей части отслоились, и под ними обнаружилась белая кожа, но девушка все равно была худа, как призрак, и дышала лишь раза два-три в час. А днем не дышала вообще, и Оката начинал думать, что она умерла навеки. Глаз не открывала и не издавала ни звука — лишь тихо постанывала, когда он ее кормил. Стоны смолкали, едва кормежка прекращалась.

Ему тоже было неважно: на второй день кружилась голова, и он лишился чувств на циновке возле футона. Если она придет в себя демоном, у него не останется сил обороняться и она выпьет всю его жизнь до капли. Странное дело, ему такой исход не нравился. Нужно поесть и прийти в себя, а ей требуется больше крови.

— Надо отыскать точку равновесия, — сказал он белой девушке по-японски. В последнее время он с нею беседовал больше и выяснил, что его больше не корежит от звука собственного голоса в крохотной квартирке, так давно ничего не слышавшей. Равновесие.

Когда рассвело и девушка уже час как не шевелилась, Оката взял меч, запер квартирку и вышел в Чайнатаун. Ему было стыдно семенить по-стариковски из-за того, что он так ослаб. Вероятно, и впрямь зайдет в ресторан, выпьет там чаю, поест лапши, посидит, пока не вернутся силы. А потом найдет способ кормить горелую белую девушку получше.

По-кантонски он умел всего девять слов, хотя сорок лет прожил возле Чайнатауна. Тех же самых слов, которые знал по-английски. Своим ученикам в додзё он объяснял: это потому, что бусидо и японский язык неразделимы, — хотя на самом деле все было из-за того, что он упрям и с людьми разговаривать ему не очень нравилось. Слова были такие: «здрасте», «до свиданья», «да», «нет», «пожалста», «спасибо», «ладно», «извините» и «сосихуй». Но Оката положил себе за правило последнее произносить только в сцепке с «пожалста» и/или «спасибо». Нарушил он это правило всего раз, когда какой-то громила в Вырезке пытался отобрать у него меч: Оката забыл сказать «пожалста» перед тем, как раскроил ему череп катаной, не вынув меч из ножен. Но «извините» потом добавить не забыл.

В джапэнтаунском додзё он не был уже неделю. Ученики решат, что он их так испытывает, и, когда настанет время с ними встретиться, он через переводчика скажет, что им нужно научиться сидеть. Терпению научиться. Ничего не ожидать. Ожидание — это желанье, а разве Будда не учил, что оно причина всех страданий? После чего он обработает всех и каждого своим бамбуковым синаем — это будет предметный урок страданий. Спасибо.

Китайские кулинарные полуфабрикаты ему не нравились, но до Джапэнтауна идти было далеко, а в его квартале японская еда дорогая. Однако лапша — она везде лапша. Съест столько, чтоб силы вернуть, а потом купит рыбу, может, чуточку говядины, чтобы кровь восстановилась, принесет домой и там приготовит сам.

Выхлебав три миски собы и выпив чайник зеленого чая в ресторанчике с названием «Суп», Оката направился к мяснику. Возле старика, сидевшего на молочном ящике и игравшего на гаоху — вертикальной скрипке с двумя струнами, чье звучание приближалось к воплям мучимого кота, — он миновал двух полицейских. Те приостановились. Они словно бы раздумывали, дать старому скрипачу денег или всем будет лучше, если по нему просто сразу фигакнуть тазером. Улыбнулись и кивнули Окате, он улыбнулся в ответ. Их, похоже, забавлял этот человечек в слишком коротких брюках из шотландки, флуоресцентных оранжевых носках и оранжевой шляпе пирожком: они с детства видели его на улицах Города. Им никогда не приходило в головы, что он может быть кем-то иным, не просто уличным эксцентриком. Да и того, что трость, которой он отмерял свои вальяжные прогулки, — вовсе не трость.