— Потому что я хотел бы таким писателем стать, который про жизнь все пишет. Вот как есть. А что мы читаем? Откроешь книгу, а там: «Ах, вы не поверите, Натали, я вас так люблю, что в моих ушах поют цимбалы!» — не про жизнь, понимаешь? Не бывает так в жизни. Потому что в жизни — ебля, говно и пиздец. А кто про жизнь, как в жизни, пишет, тех специальная писательская мафия накрывает.

— А на хуй мафии их накрывать?

— Чтобы малину не портили. Если появится поц, который все про жизнь начнет хуярить, это ж только его книги будут покупать. А все остальные пойдут коров пасти, со своими Натали. И те, кто их крышуют, пойдут. Так что ну его на хуй это писательство. Я б может в газету какую пошел — они вроде про жизнь пишут, а не выдумывают, только там еще меньше про жизнь, чем в книге. Сплошные заседания генеральной ассамблеи ООН по вопросу прививания беженцев от вируса иммунодефицита.

Дверь хлопнула, вошел Серый. Он выглядел растерянно.

— Гляди, как мы тут обустроились, — весело обратился к нему Шульга.

— Пацаны, не проканало, — потрясенно развел руками Серый.

— Как не проканало?

— Вот так не проканало, — отрезал Серый.

— А что случилось?

Серый сложил руки на груди и вроде бы даже собирался начать рассказ, но отмахнулся:

— Идем, я вам лучше покажу.

Вышли и двинулись к лесу, подступившему прямо к деревенской околице. Улица была пустынна, деревня напоминала пыльный ковбойский городок на Диком Западе после завершения большой разборки. Как будто все шерифы и ковбои давно перестреляли друг друга, и остались только пустые салуны, ничейные лошади, наряды сбежавших красавиц в будуарах; остались призраки и индейцы, молча наблюдающие с холмов. Да, еще пара-тройка стариков, которые в разборке не участвовали, потому что слишком стары, чтобы держать кольт.

— Смотри-ка, — кивнул на обочину Серый.

Там валялся старый дорожный знак, указатель с названием населенного пункта.

Троица схватилась за него и приподняла с земли, отрывая вросшие в жесть корни, стряхивая с опор траву и мох.

«БУДА», — было написано на знаке.

— Название этой деревни? — уточнил Серый.

— Именно. Старый знак, видишь, упал, а нового не поставили. Так что деревни вроде как и нет.

Вступили в лес по старой, едва различимой дороге, поросшей кочками, кустиками, папоротником. Местами она полностью терялась из виду, и тогда приятели на секунду останавливались и высматривали в свежей высокой траве неочевидные следы только что прошедшего автомобиля — тут была надломана ветка, здесь колесо сковырнуло чернозем и сыпануло на травы пригоршню неестественно желтого песка, здесь был сорван мох, и уже успела собраться черная лужа. У соснового редколесья, где дорога полностью пропала из виду, видно было несколько неровных, пропаханных колесами, пересекающихся борозд.

— Блуканул тут, разворачивался, — объяснил Серый. — Да, кстати, Шульга, есть бог такой, Будда, у чучмеков. И деревня Буда?

— Да, — отозвался Шульга.

— А чего деревню как бога назвали?

— Я откуда знаю, я, что ли, называл?

— Может, тут мусульмане жили, которые Будде поклонялись?

— Не, Серый, мусульмане не Будде поклоняются, — Шульга хотел развить мысль о том, кому поклоняются мусульмане, но ему не хватило эрудиции. — Будде в Африке поклоняются, в Китае. Ну и в Америке, наверное. — Насчет последнего Шульга был не совсем уверен, но, так как он не знал, кому в принципе поклоняются в Америке, не мог знать этого и никто из приятелей.

— А что за бог? — проявил Серый тягу к знаниям.

— Ну, он, как наш, только в Китае, в Шаолине, жил и был синий. Шаолиньский монастырь, слышал? В нем еще Брюс Ли канфу учился.

— Брюс Ли крутой, — уважительно отозвался Серый. — С нунчаками. А чего этот Будда синий был?

— Ну так бог же. Синий и много-много рук, такой. В одной сабля, в другой барабан. В общем, и поплясать мог, и в морду дать, если что.

— А что с ним потом стало? — не отставал Серый.

— Ну ясно что. Что обычно с богами случается? Распяли плохие люди.

— А учил чему? Плясать, что ли? Я такому богу бы молился, который плясать учит и трахаться.

— Не, он учил, как наш: любви, добру. Не воруй, не убивай, вся такая поповская муть.

— Шульга, я не понял, а как его распяли, если у него рук много-много? — вступил в разговор Хомяк.

— А что тебя смущает?

— Ему что, все руки к кресту прибивали?

— Не, не все. Только две.

— А почему он тогда остальными руками себя от креста не отклеил?

— Потому, что у него, Хомяк, только две руки настоящими были, — терпеливо разъяснял Шульга, придумывая на ходу.

— Все остальные руки у него были ментальными.

— Что это значит — «ментальными»? — удивился Хома.

— Ну, духовными, — Шульга сам не до конца знал, что такое «ментальная рука». — Он ими в физическом мире ничего сделать не мог.

Серый, до которого разговор доходил с некоторой задержкой, остановился, чтобы набрать в грудь больше воздуха, и зашелся своим фирменным гоготом. В километре от парней испуганно поднялся в воздух глухарь, потрясенный этим звуком. Давно в его лесу никто не производил такого шума. В 1986 году где-то тут взял звуковой барьер взлетевший из Баранович самолет-истребитель, но тогда глухарь еще не родился.

— Шульга! — выдавил Серый сквозь хохот. — Вот ты вроде умный, но такую муть сказал. «Духовная рука», ха-ха-ха!

— Смотрите, а вот здесь мы в детстве шалаш строили, — Шульга решил сменить тему, так как почувствовал, что его теория рук Будды зашла в тупик.

Тем временем лес начал чахнуть. Чем дальше они шли, тем меньше становились сосны, все кряжистей, ветвистей, как будто расстояние на стволе между ветками сокращалось. Деревья будто умирали, оставаясь живыми, и неясно, чего точно им не хватало — влаги ли, воздуха ли. Такие карликовые сосны можно увидеть в промышленных кварталах больших городов, скрюченные от тяжелых металлов, задыхающиеся, жалкие. Ели исчезли совсем, зато по сторонам пошло чахлое лиственное редколесье, стало много кустарника, ольхи и орешника, из земли поперла осока, а сама земля утратила былую твердость: нога будто проваливалась в мягкий торфяник.