Если бы я захотела, можно было бы взять напрокат машину и съездить за город, в направлении Скалистых гор. Но я не спешила, понимая, что все еще не могу видеть ничего живописного, яркого, прекрасного. Лучше уж держаться скучного асфальто-бетонного Калгари. Его невзрачный вид как нельзя лучше подходил мне сейчас, в точности совпадая с моим настроением.

Время. Время. Время. Я дрогнула и купила маленький телевизор с DVD-плеером. Правда, подписываться на программы кабельного телевидения не стала. Зато стала наведываться в фильмотеку за несколько улиц от дома, очень хорошо укомплектованную. Это здорово помогало в те ночи, когда таблетки почему-то не оказывали волшебного действия и я маялась бессонницей, пытаясь отпугнуть с помощью книг или кино мрачные мысли. Попутно выяснилось, что в такие ночи все жизнеутверждающее или утешительное мне противопоказано. Никаких фильмов Фрэнка Капры, никакого «Инопланетянина». Понемногу я одолела «Холодный дом» Диккенса, поражаясь, как он сумел насытить социально-бытовой роман такой пронизывающей меланхолией. Я посмотрела «День гнева» Карла Теодора Дрейера — о том, как в Дании семнадцатого века сжигали ведьм, — и все фильмы Бергмана с острова Фаро. Найдя в прокате фильм «Иди и смотри» Элема Климова (об уничтожении белорусской деревни немецкими фашистами), я чуть истерически не захохотала, поймав себя на мысли: Неужели настанет когда-нибудь время, когда я смогу прожить ночь без лечебной дозы горя?

Дело осложнялось тем, что я начала основательно налегать на спиртное. Возвращаясь домой с концерта или из кино, я опрокидывала три бокала вина и принимала снотворное. Сон приходил сразу. Четыре часа спустя я просыпалась, будто кто-то меня толкнул. Сна ни в одном глазу. Что ж, я открывала Диккенса или ставила диск со «Страстью» Бергмана, сопроводив все тремя стаканами какого-нибудь красного пойла, и часам к семи могла снова заснуть и проваляться в постели до полудня. После трех месяцев таких бессонных ночей я однажды проснулась с тяжелой от похмелья головой и мыслью: Все, хватит, надо взять себя в руки.

Было очевидно, что без врача мне не обойтись. А это означало, что придется-таки выходить из подполья и легализоваться. Через четыре месяца пребывания в Калгари я созрела для того, чтобы оповестить наконец Канаду о своем решении здесь поселиться. Я отправилась к уличному телефону-автомату у аптеки, которым пользовалась обычно, позвонила в справочную и, когда мне ответил женский голос, спросила:

— Что нужно сделать, чтобы получить номер социального страхования?

— Вы имеете в виду социальную защиту?

— Здесь это так называется?

— Да, здесь это называется так, — ответили мне вежливо, но сдержанно. — Запишите номер телефона…

Вскоре я уже входила в административное здание. Я заполнила необходимые анкеты и формы. Предъявила паспорт. Подверглась допросу со стороны приторно-любезной, но исключительно въедливой дамы, задавшей мне множество вопросов по поводу того, почему только сейчас, в тридцать три года, я решила получить наконец номер социальной защиты.

— Я раньше не проживала в Канаде.

— Но почему же? — спросила она елейным голосом.

— Потому что росла и жила в Соединенных Штатах.

— А как же тогда вы получили канадский паспорт?

— Мой отец был канадцем.

— И что же заставило вас так внезапно переехать в Канаду?

— Мотивы переезда важны для того, чтобы выдать мне номер социальной защиты?

— Я обязана выполнить необходимые формальности. Мне следует убедиться, что вы действительно имеете право на получение НСЗ.

— Мой паспорт лежит перед вами. Вы, я уверена, можете связаться с Оттавой и убедиться, что он не поддельный. Что вам еще от меня требуется?

— Я задала вам вопрос. И хочу получить на него ответ. Что заставило вас переехать из Соединенных Штатов в Канаду?

После мгновенного замешательства я выпалила:

— Моя трехлетняя дочь погибла под колесами автомобиля. Теперь вы довольны?

Голос мой прозвучал так злобно и громко, что все разговоры в зале смолкли. Все прочие служащие и ожидающие своей очереди клиенты, казалось, окаменели. В воцарившемся потрясенном молчании я увидела, как глаза служащей наполняются страхом: она словно понимала, что за этим последует, и обреченно ждала.

Я вспомнила, что однажды сказал мне Дэвид, когда в ресторане нам вдруг ни с того ни с сего нахамила официантка:

— Мы же не знаем, что за день был у нее сегодня, что случилось до прихода на работу, поэтому даже не думай, дело вовсе не в тебе.

Позади сидевших за стеклянными перегородками клерков располагался кабинет, дверь его была открыта, за письменным столом работал мужчина в костюме. Видимо, он тоже слышал мои слова, так как вскочил и направился к нам. Моя собеседница нервно покосилась в его сторону. Я догадалась, что она, скорее всего, уже не в первый раз переходит границы своих полномочий… Признаюсь, впрочем, что это наблюдение нисколько не ослабило злости, от которой меня все еще трясло.

— Мистер Рассел, — заговорила служащая, — разрешите, я объясню…

— В этом нет необходимости, вы можете собираться и отправляться домой.

— Но я только пыталась выяснить…

— Я слышал, что вы делали, а ведь вас уже неоднократно предупреждали на этот счет.

— Я просто подумала…

— Отправляйтесь домой, Милдред. Завтра вам позвонят.

Милдред явно не хотелось подчиняться. Но, поняв, что ничего другого ей не остается, она поднялась и торопливо выскочила за дверь, сдерживаясь, чтобы не разразиться слезами.