— Чертова жопа, гнусная тупая корова.

Это было самое обычное проявление самокритики Триш — так она костерила себя, если упускала возможность что-то выгодно впарить, если на тридцать секунд опаздывала со сделкой и теряла на этом каких-нибудь четверть процента, если была не в силах предугадать изменение валютного курса, если не первой узнавала, что крупная фармацевтическая компания собирается начать выпуск нового антидепрессанта, якобы не подавляющего половое влечение, если вдруг оказывалась не в курсе последних данных о статистике в германской автомобильной промышленности, кривой инфляции в Испании, состоянии норвежской кроны, закрытом выступлении председателя Совета управляющих Федеральной резервной системы США…

— Дура! Дура! Дура тупая! Люди, все видят эту курицу? Кандидат наук из Гарварда, а не может сделать элементарного вычисления. Шла бы тогда, читала лекции про Джейн Остин безмозглым клушам, будущим домохозяйкам.

На этот раз мой грех заключался в том, что я не смогла вычислить — за десять секунд, — чему равны двадцать процентов от двух долларов тридцати четырех центов.

— Слюнтяйка, дебилка, дрянь, — вопила Триш. — Сорок шесть и восемь десятых цента.Тебя хоть учили, как подсчитать это в уме?

— Умножить на два и передвинуть запятую на один знак влево?

— А у этой сучки имеются способности, леди и джентльмены. Жаль только, она до сих пор не удосужилась подыскать им достойное применение.

В операционном зале никто не внушал мне такого ужаса, как Триш. Там работали двенадцать менеджеров, три из которых — Черил, Сьюзи и Триш — были горластыми. Мужчины тоже кричали, но никогда не визжали так истерично, как женщины. У Теда Франклина на столе всегда имелась коробка с карандашами, коих он сгрызал, кажется, по шесть штук на дню. Когда Тед упустил возможность приобрести акции какой-то новой швейцарской компании, а та перебила у «Нестле» заказ на сухое молоко от ЮНИСЕФ, он буквально перекусил карандаш зубами на две части. У Анатолия Навранского — Русского Тони, как звали его в зале, — тоже было пристрастие «к деревяшкам во рту». Он предпочитал зубочистки, ароматизированные ментолом, которые покупал ящиками. Проворство, с которым он проводил миллионные сделки, одновременно орудуя зубочисткой, завораживало, тем более что, прочищая межзубные пространства, он вечно вонзал ее глубоко в десну, из которой начинала сочиться кровь, которую Тони сплевывал в свою кружку. Русскому Тони был тридцать один год, но выглядел он на все пятьдесят, в основном из-за привычки (о которой мне сообщила Триш) ежевечерне выпивать минимум по бутылке русской водки. Работал он по шестнадцать часов в день, никогда не брал отпусков, не мог заснуть без серьезных препаратов, вечно ходил с трехдневной щетиной и выглядел так, будто ночи напролет сидел в каком-нибудь грязном подвале и хлестал сивуху прямо из самогонного аппарата. У него тоже была привычка истерически выкрикивать (но это длилось секунд пять, не больше) проклятия на непонятной смеси русского и иврита, если что-то не ладилось.

Русский Тони, по крайней мере, хоть не курил. Курильщиков у нас было трое: Фил Бэлленсвейг — грузный, лысый, высокомерный и надутый «ценнейший кадр» (по выражению Брэда), принесший фонду в прошлом году восемнадцать миллионов долларов чистой выручки; Морри Глутман — ортодоксальный иудей, семеро детей, сверхсерьезный, сверхправильный, без вредных привычек, если не считать двух пачек сигарет в день; и Кен Ботрос — американец египетского происхождения, козлиная бородка, масса дорогих цацек (огромный золотой «ролекс», исполинские запонки, достойные фараона) и привычка носить в помещении солнечные очки. На троих они выкуривали за день сигарет семьдесят или около того. Курить в служебном помещении означало откровенно грубо нарушать закон штата Массачусетс. Приняв во внимание, насколько важно потребление смолы и никотина для коммерческих способностей Бэлленсвейга, Глутмана и Ботроса, во «Фридом Мьючуал» решили обеспечить им «особый режим», позволяющий не отказываться от вредоносной привычки, раз уж от нее зависит их поразительная прибыльность. По словам Триш, Брэд вложил больше трехсот тысяч в постройку настоящей воздухоочистительной фабрики в сделанном на заказ шкафу рядом с застекленной комнатой, где обитали эти трое. Фильтрующая аппаратура вытягивала табачное облако из комнаты, очищала от ядовитых примесей и возвращала в комнату воздух без малейших признаков содержания в нем дыма. Разумеется, все это было противозаконно. Но «Фридом Мьючуал» дополнительно выделял тысячи на взятки арендодателям и санитарной инспекции.

— Высадить пятьдесят штук только за то, чтобы трое мужиков могли курить у себя в комнате? — ахнула я, когда Триш впервые посвятила меня в историю о курительной комнате.

— Пятьдесят — это минимум, — ответила Триш. — Как я слышала, один из санитарных инспекторов — мерзкий ирландский коротышка — прижал Брэда в прошлом году, потребовав себе пятьдесят процентов прибавки. Брэд послал его куда подальше. Он накляузничал своему боссу. Босс позвонил Брэду — и Брэд предложил ему тот сладкий кусок, который отдавал ирландскому карлику. Они договорились, а вонючего ирландского хрена его босс уволил под тем предлогом, что тот столько времени молчал и не сообщал ему про такие жуткие нарушения. Ну, а Бэлленсвейг, Глутман и Ботрос знай смолят в свое удовольствие да заколачивают для нас денежки.

Триш недолюбливала Бэлленсвейга, Глутмана и Ботроса. Недолюбливала и Русского Тони. Она заявляла, что Тед Франклин «нагоняет на нее тоску». А Черил и Сьюзи она вообще не переносила, считая своими главными конкурентками.

Черил была родом из Джерси, с копной волос и ногтями, больше похожими на когти. Сьюзи — уроженка Долины Сан-Фернандо, [31] невзрачная, вечно взвинченная женщина, приближающаяся к сорока годам. Отец у нее держал похоронное бюро. Может, по этой причине Триш и другие окрестили ее Отмороженной. Прозвище, впрочем, весьма метко отражало ее доходящую до безумия страсть к соблюдению определенных правил во всем, что касалось лично ее. Сьюзи была блестящим аналитиком в вопросах рыночной экономики, но это не мешало ей превращаться в несносную фурию, стоило кому-то из стоящих ниже по положению проявить хоть малейшую человеческую слабость. Для того чтобы привести ее в ярость, достаточно было оставить у нее на столе документ, газету или даже простую скрепку. Я допустила эту ошибку на второй же день работы в качестве стажера. Триш велела мне отнести какой-то отчет на рабочее место Сьюзи. Я положила его на клавиатуру, предварительно убедившись, что компьютер выключен. Черил это заметила — она сидела за соседним пультом, — но не сказала ни слова. Через десять минут разгневанная Сьюзи ворвалась в отсек, где сидела я, и швырнула мне отчет.

— Никогда, слышишь, никогдабольше не вторгайся в мое личное пространство, — произнесла она тихим, сдержанным и оттого страшным голосом.

— Не с той ноги встала, психопатка? — подала голос Триш.

— Это ты ее подучила! — взвизгнула Сьюзи. — Ты знала — знала, — что будет, если она положит бумаги прямо мне на стол.

— Знаешь, за что я тебя просто обожаю, Сьюзи? — сказала Триш. — За то, что рядом с тобой чувствую себя вполне нормальной.

— Лоток для входящих… — Сьюзи снова обращалась ко мне, глаза у нее опасно блестели. — Если хочешь выйти отсюда живой, оставляй бумаги в моем лотке для входящих.

— Это моя сучка, а не твоя, — снова вклинилась Триш. — И если ты не в состоянии контролировать свои истерические припадки…

— А ты не думаешь, что я могу добиться твоего увольнения? Не думаешь…

— Я знаю, что думает Брэд: что ты невменяемая. Диктаторша и перестраховщица, которая всех уже достала. Но дело твое — продолжай в том же духе, идиотка, князь Мышкин в юбке. И посмотрим, что решит наш босс, когда узнает, что результаты у тебя не самые лучшие в организации.