Она перекрестилась, глядя на изображение распятого Христа.

Почувствовав чей-то упорный взгляд, Анна обернулась ему навстречу и встретилась глазами с Росселино. Он встал с колен и поклонился. Архитектор смотрел на нее так же, как тогда, в гостях, во время разговора о пурпуре. Как хорошо было бы молиться рядом с Бернардо!

Порыв ветра из открытых церковных дверей поднял вуаль. Анна не сразу поправила ее, позволяя солнцу ласкать кожу и пшеничные локоны. Лицо Бернардо просветлело. Он слабо улыбнулся. Улыбка говорила: наши судьбы схожи, на кону стоят жизнь и честь. Так показалось Анне.

Пию Второму предстоит принять непростое решение: Росселино превратил в истинное чудо его родной город; если архитектора обвинят в растрате, во главе угла окажутся не красота и величие, а мелкие финансовые расчеты. Пристало ли это наместнику Божьему на Земле?

Лишь мгновение Анна не поправляла вуаль. Лишь мгновение лицо ее было открыто чужим глазам, легкому ветерку и яркому свету, еще шире, чем прежде, хлынувшему через высокие окна. Под могучим сводом храма разносились удары молотка: в алтарной части продолжали развешивать картины. Откуда-то издалека слышался собачий лай. В церковь вошел монах, – погруженная в свои мысли Анна едва заметила его. Он нес сверток, объемистый, но не очень: в руках тащить неудобно, а вот для осла поклажа была бы подходящая.

Святая Агата. У Анны перехватило дыхание. Она оперлась о спинку скамьи.

Монах пронес картину в алтарь. Вокруг нее сразу же образовался кружок заинтересованных лиц. Удары молотка стихли. Приглушенные молитвы перешли в чуть слышный шепот. Все гуще становилась тишина, которую нарушал лишь щебет ласточек, продолжавших виться под сводами как ни в чем не бывало.

И – конец молчанию. Из алтаря донесся чей-то смех, а следом – раздраженные голоса:

– Непристойность!

– Безобразие!

– Ересь!

Анне незачем было подходить ближе: эхо разносило слова по храму. Их слышали все: кардиналы, мастеровые, подмастерья, монахи, служки. Подобным изображениям не место на церковной стене.

Святая Агата предстала перед взорами прихожан: те, кто только что окружал картину, отшатнулись от нее, как от дьявольского наваждения.

– Это не церковная живопись, – веско произнес Леон Баттиста Альберти, самый первый во всей Флоренции знаток таких вопросов. – Это вообще не живопись, а попытка перенести на холст самую низкую действительность. Да и вообще, кажется, тут не обошлось без балаганных фокусов. Клянусь, ее соски меняют цвет! Из багряного он переходит в пурпурный!

Святая правда, имеющий глаза да видит. Это началось уже давно: зеленый, голубой, розовый… Но картину то и дело закрывали от солнечных лучей, и только теперь они смогли придать секрету улиточных желез окончательную окраску.

– Изображение страданий не может быть самоцелью. Вид мучений не возвышает, а отвращает, – продолжал Альберти, глядя на Росселино. – Точно так же, как козни лукавого.

Смелость Анны сошла на нет, сменилась чувством бессилия и животным страхом. «Козни лукавого» попахивали гарью костра. Она сама запалила первую искру. Росселино направился к своему учителю. Края плаща, вовсе не щегольского, как раньше, заметила Анна, и местами даже замаранного сырой землей, мели по полу.

– Не вы ли приказали монаху принести эту картину в храм? – сурово осведомился Леон Баттиста Альберти.

– О да.

– С какой же целью? Вам видится на холсте нечто достойное церковных стен? – Кардиналы криво усмехнулись. – Кто автор? Вы, Бернардо?

– Я? Нет. У меня не хватило бы смелости. К великому сожалению.

– Так кто же? Полотно принесли из вашей мастерской. – Леон Баттиста смотрел вопросительно.

– А тот, кто принес его в мою мастерскую, недвусмысленно намекал на участие ангела в обретении картины.

– Вы, что, издеваетесь? – Альберти невольно скосился на святую Агату. – Не юродствуйте. Мне нужно имя, и поскорее.

Он решительно двинулся к выходу по центральному нефу. Поравнявшись с Анной, слегка склонил голову, молча приветствуя ее.

Все пропало. Баронесса в ужасе зажмурилась.

Открыв веки, она встретилась с взором Росселино. Эти люди, прочла Анна в карих глазах, способны взять в руки карающий меч и без раздумий вонзить его в тело противника.

Священник возвращался домой, и вдруг ему почудился женский голос. Он огляделся, но никого не заметил. Было ветрено, над горой клубились темные тучи. Жаркое солнце спряталось. Наконец-то пришло избавление от зноя.

Снова голос женщины… Нет, никого не видно.

Глинистая грязь на тропинке подсохла, чавкающая жижа не затягивала, как давеча, а была словно трясина.

«Женщина», – сказал падре. Он ли это произнес? Казалось, слово прозвучало невесть откуда.

Так вот кто явился в дверях его опочивальни! Женщина! Он слишком настойчиво думал о чуде и принял за ангела баронессу. Не удивительно: у нее тоже небесно-голубые глаза. Любой бы спутал, если женщина стоит спиной к солнцу да еще с вуалью на лице.