Он стал марионеткой и там, и там. Ему задают правила игры, дергая за веревочки.

Венецианское зеркало над комодом отразило его лицо в окружении флакончиков, обтянутых кружевными салфетками. Весьма соблазнительные формы – словно женские тела в облегающих ночных сорочках. В кроваво-красной мавританской вазе стояли бледные розы. Живое погружено в мертвое.

Вазу ему, дипломатическому посланнику Папы, подарили в Константинополе. Ее цвет о многом напоминал. Например, о янычарах с ятаганами, обагренными кровью неверных. На лепестках роз лежали, словно слезы, капли утренней росы. Отовсюду смотрела смерть. Лицо в зеркале приобрело зеленоватый оттенок. Лоренцо стоял посреди разгромленной комнаты, солнечные лучи сквозь щели в ставнях падали на книгу о двух влюбленных, на финальную главу. Лукреция умирает в изгнании и одиночестве. Наказание Господне постигло ее за неверность. Последнюю страницу обгрызли крысы, – значит, Анна ее не перечитывала. А ведь тут смысл и мораль, предупреждение, самая суть: преступав грань, ты окажешься вне благодати Божией, женщина. Многих из них Энеа в молодые годы толкнул на подобный путь. Элизабет в блуде зачала от него сына; мальчика отправили на воспитание к дедушке. А Лоренцо даже в освященном церковью браке не сподобился наследника.

До сих пор Энеа, даже став наместником Божьим, нуждается в женщине. В Анне. Каждый день Папа Римский интересуется делами и мыслями своей красильщицы. Чем она занята? Какие духи предпочитает? Что надевает? Как проводит время? В обязанности Лоренцо входит и эта своеобразная исповедь. Кажется, рассказано и пересказано уже все, включая малейшие нюансы обстоятельств, предшествовавших переезду Анны из Норвегии в Италию. Тайной осталось лишь то, что жене является святая Агата.

Она являлась ей, как свидетельствуют письма и доверительные беседы, семь раз. Представала в виде алтарной картины. До поры до времени Пию Второму знать об этом не стоило, как и о том, что Анна переносит видения на холст. Реакции Папы Римского часто непредсказуемы, но нет сомнений: изображение, созданное Анной, смутит его до чрезвычайности. Уж Лоренцо-то знает. Воссев на трон святого Петра, Энеа несколько умерил широту своих воззрений.

Впрочем, это началось раньше. Отложив светское перо, Пикколомини (ему тогда сравнялось сорок лет) сказал другу и потом повторял не раз: «Годы умудрили меня и научили не ждать от женщин ничего хорошего. Мы для них либо любовники, либо придурки. Для второго я слишком себя уважаю, а первое сделало меня грешным – и с лихвой».

Лоренцо – поверенный многих и многих мыслей и воспоминаний, родившихся в ночные часы, когда боли в ногах не дают Пию Второму уснуть. Лоренцо слушает, а одинокая Анна в это время читает соблазнительную повесть, сочиненную когда-то Папой Римским, и соски ее набухают. Справедливо ли это?

Прошлой ночью Папе вновь пришло на память давнишнее кораблекрушение у норвежского берега:

– Стрелка компаса взбесилась, ветер бушевал, невиданные волны превратили незнакомый фарватер в коварную ловушку. Нас несло к ганзейскому городу – шесть градусов к югу от полярного крута. Край света, маленький остров, у скал которого во множестве разбросаны пустые раковины пурпурных устриц. – Он говорил с выразительностью актера, выучившего текст наизусть. – Там я полюбил женщину с красной лентой в волосах и серебристым сиянием во взгляде.

Поэт всегда остается поэтом. С какой ловкостью Пий Второй перемешал действительность с выдумкой! Он только потерпел кораблекрушение; полюбил не он, а другой.

Повесть о двух влюбленных. Об Анне и Энеа. Лоренцо стал вырывать из книги страницу за страницей, комкал их и бросал в открытый очаг. Гори она огнем, пустая повесть, не содержащая ничего, кроме суетных соблазнов. Другое дело – сочинения, которые стоят запертыми в шкафу, уж их-то крысы не обгрызут. Переплеты, инкрустированные серебром и камнями. Архимед. Пифагор. Кладезь мыслей, глубина прозрений. Чертежи машин, заставляющих воду и пар выполнять людскую работу, прообразы механизмов, которые когда-нибудь в будущем изменят мир к лучшему. Вот их читать и читать! Но Анне не нужна мудрость Пифагора, ее волнуют лишь тайны Эроса.

Он швырнул в очаг остатки проклятой книги. Языки пламени взвились красными турецкими плащами, развевающимися за спинами янычар, скачущих галопом. Потом пергамент скукожился и обуглился, как его собственная жизнь. И как жизнь Энеа. Лоренцо отвернулся.

Спальня наполнилась чадом. Дым улегся под потолком полупрозрачным покрывалом. Лоренцо отошел от очага, чувствуя полную опустошенность. Надо все изменить. Чаще брать в руки запертые книги, толкующие о философии, теологии и праве. Пусть никто не воображает, будто Лоренцо глупее других. Знания переходят к мужчинам по наследству. Энеа начал писать для мужчин, когда постарел; раньше ему нужны были только читательницы.

Запах дыма смешивался с запахом лаванды, развешанной под потолком. Желудок скрутило узлом. Перед глазами встало видение: Анна опускается на колени перед Папой Римским, молчание окружает их взаимную тайну, Лоренцо здесь места нет.

Он не отпустит ее. Он снова завоюет ее мысли. Не даст ей отдалиться и исчезнуть.

Резкий солнечный луч ударил по глазам, как острие меча.

Леон Баттиста Альберти, скорее всего, прав: необходимо обуздывать страсть. Но если Альберти прав, то Лоренцо, не будучи в силах идти предписанным путем, достоин кары. О том, что она грядет, свидетельствуют слухи и недоброжелательные взгляды. Любовь уже принесла ему унижение. Впереди, он остро чувствовал это, еще горшие беды.

Лукреция и Анна сидели обнявшись под оливой. Поздним вечером найдя девочку в конюшне, мать помогла ей умыться, накормила и уложила спать. Лукреция не рассказала про приходского священника, не могла и не хотела.

– Так ты дала Андрополусу вольную? – спросила дочь.

Уже наступила ночь, луна боковым светом выхватывала из тьмы щеку Лукреции и мягкую линию носа.

– Вы будете как брат и сестра, – ответила Анна.

– Зря ты отпустила его. Раньше он мне принадлежал, а теперь уйдет.