Шрифт:
– В душе я по-прежнему остаюсь священником здешнего прихода.
– Но не на деле, – оборвала она.
– Не кощунствуй. Повторяй за мной: «Признаю грех свой и не скрываю вины своей перед Господом. Да отпустятся мне мои прегрешения».
– Ни слова я не стану повторять. Сам читай покаянную молитву, подстрекатель к убийству и его соучастник. Иди сторожить плотину, как велел Папа. А мне сторож не нужен.
Он хочет задержать меня в усадьбе, подумала Анна. Для чего? Что ему до моих передвижений?
– Вы находитесь под домашним арестом, – перешел на официально-вежливый тон падре, – и не можете покинуть усадьбу без дозволения синьора Лоренцо. В противном случае Его Святейшество разгневается.
– Не понимаю, каким образом моя поездка к холмам Тольфы может прогневить Ватикан. Тем более что я отправлюсь не одна, а под присмотром приставленных ко мне солдат.
– Раздача милостыни, воздержание и молитва – вот принятый ритуал искупления. У вас нет никаких оснований нарушать его.
– Я сама вольна избрать искупительный путь, – таково было желание Папы Римского, о котором вам, видимо, забыли доложить.
Священник решил прекратить спор. Он поедет за ней, а там посмотрим: может статься, совместное путешествие их сблизит – и еще неизвестно, до какой степени. Все к лучшему.
Небольшая кавалькада – Анна в белом покаянном плаще, Лиам и солдаты – двигалась по долине. Моросил мелкий дождик. Сзади ехал падре. Он отставал все больше и больше, хоть и погонял своего осла, как только мог, понукая его то палкой, то кулаком – темным от загара, загрубевшим от пребывания на открытом воздухе. Руки сторожа, а не священнослужителя высовывались из-под обтрепанных рукавов. Вот что сделала с ним плотина. Это не его руки, благословлявшие еще недавно коленопреклоненных женщин, смиренного моливших о прощении. «Нищий в рубище, – подумал падре о себе. – А каков новый пастырь прихода? Потребовал отдать новую сутану, подаренную Его Святейшеством в день освящения церкви, крохобор!»
Они подъехали к холмам Тольфы. Солдаты расположились внизу, у реки, бегущей к морю, а Анна поднялась по склону вверх. Падре, добравшийся чуть позже, последовал за ней. Его охватил какой-то необъяснимый восторг. Он чувствовал себя пилигримом, восходящим из глубины греха к светлой тверди Господних небес, к ангельской обители. Там ждет его Анна, чтобы, преклонив колени, вместе с ним вознести покаянные молитвы. Он и она, вдвоем, наедине. Да, да, пора настала, он покается тоже, признается в своем смертном грехе, и будь что будет. Пусть суд вершит она, наполнившая его сердце любовью, пусть сбросит несчастного в пылающую пасть геенны огненной! Она не знает, какой путь ему пришлось пройти. Сын бедного крестьянина, жалкий оборванец, он недоедал и недопивал, чтобы попасть в круг приличных людей, у него не было должных манер, воспитания, лоска, ключа к чинам и званиям. И все-таки он кое-чего достиг: женщины поверяли ему свои тайны, смиренно спеша преклонить колени.
– Преклонить колени, – вслух повторил падре.
Она даже не обернулась, занятая своими поисками.
– Преклонить колени, – сказал он немного громче.
Ветер бесследно унес его слова. Видно, надо кричать, чтобы она услышала.
– Преклонить колени!
Что это она ищет? Порывшись в карманах, падре протянул Анне немного сушеного инжира – вдруг она проголодалась? Никакого ответного движения. Он для нее невидим. Она не верит в его добрые намерения. Ну и не надо. Священник повернулся и спустился с холма. Склонился над рекой, чтобы напиться. В реке-то все и дело. В тот день на берегу Орсии, когда Папа Римский и его свита хохотали над неловким падре и никто не выказал ни малейшего сострадания, его душа опустошилась, светлые чувства покинули ее, испарились вместе с благовонным дымом кадильницы, который должен был изгнать демонов из города.
«Епископ Корсиньяно», – сказал ему Пий Второй. Какая жестокая насмешка, что за дьявольский соблазн! И в ту же ночь на его оливу опустилась женская ночная сорочка, и пастух обманул его, явившись девушкой, и мнимый ангел встал у дверей. Вот тебе и епископ Корсиньяно!
Падре взобрался обратно на холм, ведя за собой солдат, подошел к Анне. Она глядела мимо, словно он стал прозрачным, будто он воплощенное ничто. А это не так: он – воплощенное зло.
Виной тому – сам Папа Римский. Его обещание вселило нечистого в душу, сбросило в тот круг ада, где стенают предатели величества земного и небесного, лишенные в наказание за грехи телесной оболочки.
Продолжая искать растение, изображенное в книге, Анна наткнулась на белесый камешек. Подняла с земли, облизала. Солоноватый. Солдаты, усмехаясь, переглянулись. Попробовала надкусить.
– Питаться камнями – новый вид покаяния? – хмыкнул падре и опять протянул ей инжир.
Она вновь сделала вид, что не замечает протянутой руки. Солдаты засмеялись. Анна и на них не обратила внимания, просто продолжила поиски. И – вот оно, это растение! Все сошлось одно к одному. Анна молча обошла холм, собирая камни в полотняный мешочек. Потом вскочила в седло и объехала окрестности – от холма к холму, час за часом, не замечая усталости. Наконец она полностью уверилась, что на холмах Тольфы к югу от Амиаты залегает большая жила алунита.
У Папы Римского будет пурпур.
На обратном пути они миновали озеро Больсена, проехали каштановые леса Савоны, выехали на Виа-Франсиджена и, немного не доезжая долины Орсия, поднялись по южному склону Амиаты к монастырю аббатства Сан-Сальваторе, где решено было переночевать.
«Ваше Святейшество! – начала Анна письмо. – Спешу сообщить Вам, что если пурпур имеет решающее значение в победе над турками, то успех за Вами».
Она сидела за широким столом. Лиам стоял рядом, читал написанное и подавал советы. Два монаха ожидали, когда послание будет готово. Утром они собирались отвезти покаянное, как они считали, письмо в Ватикан.