Анна трижды перечитала письмо при свете масляной лампы, запечатала конверт и протянула его сидящему напротив монаху-иезуиту.

– Я передам послание в канцелярию Его Святейшества, – кивнул тот.

Анна ответила, что письмо предназначено для передачи лично в руки Папе Римскому – и только ему.

– По принятым правилам покаянные письма должны проходить через канцелярию, – неуверенно промолвил иезуит.

– Сделай так, как просит она, – сказал Лиам и подал монаху полотняный мешочек с белыми камнями. – Камни тоже должны попасть к Его Святейшеству.

Лиам устал, ему хотелось отдохнуть у своих бывших братьев в монастыре аббатства, и он пожелал остаться здесь на всю зиму, чтобы молиться и держать пост. Анна же на рассвете следующего дня отправилась вместе со своими провожатыми в Рокка-ди-Тентенано – поблагодарить святую Екатерину за помощь.

Анна стояла у крепости Рокка-ди-Тентекано, подставив лицо теплому сирокко, разметавшему ей волосы. Ветер нес с собой красный песок пустыни, разносил его повсюду, даже воздух слегка окрасился розовым.

Льняная вуаль наполнилась ветром, была, казалось, готова улететь прочь, как когда-то ночная сорочка. Падре, стоящий рядом, видел мокрые от слез щеки. Анна молилась, безмолвно шевеля губами.

В прошлый раз рядом был Бернардо.

Священник смотрел на нее неотрывно, словно боялся выпустить из цепких глаз.

– Когда же вы соизволите преклонить колени? – настойчиво спросил он.

– Когда останусь одна.

– Вы строптивы. Это не доведет до добра. Анна промолчала.

– Покаянная молитва требует коленопреклонения! – повысил голос падре.

– Вы мне мешаете.

Солдаты на вершину горы подниматься не стали, а вот священник, как она ни протестовала, не отходил ни на шаг. Его воля. Анна продолжала молиться.

Вода в Орсии прибывала, угрожая прорвать плотину. Зима была снежной, весной талые воды устремились с Амиаты вниз, и для реки, принимающей потоки влаги, русло стало тесным. У моста поставили деревянные заграждения, солдаты и крестьяне суетились у плотины, укрепляя ее бревнами и бочками с торфом, но шумная вода поднималась неумолимо. Может статься, скоро большая волна накроет долину.

Вокруг открывался бескрайний простор, но Анна и здесь чувствовала себя запертой в комнате с закрытыми ставнями. Одиночество бесконечно. Нет Лукреции. Андрополуса нет. Старик Лиам, наверное, до конца жизни останется в монастыре. И Бернардо нет. Почему он не едет? Неужели только она мечтает о скором свидании?

Его дыхание у самого лица вспомнилось так ясно, что слова покаянной и благодарственной молитвы сменились мольбой о встрече. Губы по-прежнему шевелились безмолвно. Любовь – единственная надежда. Разве она не заслуживает надежды и любви?

Решено: как только Папа Римский отпустит ей грехи, она тотчас отправится во Флоренцию искать Бернардо и найдет его, даже если до этого придется перетаскать все глыбы в мраморных каменоломнях Каррары.

Падре, стоя на краю скалистого обрыва, не сводил с Анны глаз. Что ему до красот природы, до бескрайних просторов долины? Женская красота превыше всего этого. Анна – средоточие прекрасного, но она не желает открыться навстречу, замыкается в свою раковину. Почему? Может быть, виной тому его обтрепанная одежда? Или она подозревает священника в гадких намерениях? Нет же, нет, он полон добрых чувств, а если порой и думает о дурном, то тут дьявольские наущения, а не его собственные мысли. «Но Анна все равно боится», – мрачно подумал он.

Может быть, она заметила скособоченную оливу, которая растет чуть ниже: на ветке веревка с петлей, как раз подходящей для человеческой шеи, – и решила, что эту удавку он приготовил для нее?

Его бросало то в жар, то в холод. Анна смотрела спокойно – и не на него.

– Тебе не горячо, не холодно, – мстительно пробормотал священник. [35]

Каждый раз, когда ветер приподнимал ее вуаль, он видел шевелящийся рот Анны. О чем она молится? Эти пухлые губы цвета возбужденных сосков погубят его.